Вы никогда не задумывались, из-за чего все страны мира разительно отличаются по уровню жизни? Почему разрыв между условной Австралией и условной Гватемалой превышает десятки и даже сотни раз?
В прошлой публикации мы попытались исследовать эту тему, взяв за основу книгу Дарона Аджемоглу, Джеймса А. Робинсона «Почему одни страны богатые, а другие бедные?». Как выяснили, многое зависит от того, какие институты в государстве превалируют – инклюзивные* или экстрактивные**. Первые дают гораздо больше шансов для успешного и быстрого экономического развития. Они, в свою очередь, гораздо чаще возникают в странах с демократическим устройством и властью большинства, где действуют четкие и понятные правовые механизмы.
* Системы правил и норм, которые способствуют широкому участию населения в политической и экономической жизни общества. Они обеспечивают защиту прав собственности, справедливую конкуренцию, доступ к экономическим ресурсам и включение граждан в процессы принятия политических решений.
** Системы правил и норм, которые ограничивают участие большей части населения в политической и экономической жизни общества, концентрируя власть и ресурсы в руках узкой группы элит. Такие институты препятствуют экономическому развитию, ограничивая доступ к ресурсам и экономическим возможностям для большинства населения, и создают условия для широкой эксплуатации и неравенства.
Сегодня подробней поговорим о том, каким бывает экономический рост, и почему в странах с экстрактивным политическим устройством он в большинстве случае не может быть длительным.
Советская аномалия
Советская экономика десятилетиями удивляла мир относительно быстрым ростом. Нобелевский лауреат Пол Самуэльсон даже предсказывал, что она вскоре обгонит американскую. Но в какой-то момент началось резкое торможение. Немало исследователей пытались объяснять, почему это произошло и в чем заключается «встроенный дефект» плановой системы. Большинство из них пришли к неутешительным выводам, суть которых заключается в следующем.
Когда речь заходит о советской экономике, самое популярное объяснение возникавших в ней проблем – она просто «не работает»: невозможно все просчитать из единого центра, плюс неправильные стимулы и пр. Однако, если все объяснять природой плановой экономики, не ясно, почему она демонстрировала исключительно высокие, прямо-таки «азиатские» темпы роста в 1950-х гг. (а не в 1930-х, как обычно считается).
Производительность труда в СССР тогда росла на 6% в год – не по официальной статистике, а по альтернативным оценкам, которые более консервативны.
Затем темпы начали резко снижаться: до 3% в 1960-х, 2% в 1970-х и 1% в 1980-х.Это в среднем. Что-то пошло не так, но что? Ссылки на нефтяные цены не помогают: они радикально снизились в 1986-ом., а когда в 1973–1982 гг. цены были очень высокими, рост не ускорялся. Вопрос, куда делась советская конкурентоспособность, лишь кажется простым. Замедление темпов роста в СССР в 1960-х – 1980-х гг. прекрасно объясняется традиционными (модель Солоу) теориями экономического роста. Однако возникает дополнительный вопрос: почему в похожих ситуациях другим странам удавалось сохранять набранный темп, а СССР – нет?
Классическая традиционная теория предполагает, что по мере увеличения доли инвестиций в ВВП (в СССР они увеличились с 15% в 1950 г. более чем до 30% в 1985 г.) отдача от них должна сокращаться и темпы роста экономики, соответственно, замедляться. Но как тогда быть с «азиатскими тиграми»? Или с тем же Китаем, у которого доля инвестиций в ВВП выросла с 30% в 1970–1975 гг. почти до 50% в 2005 г., что не мешало ему почти три десятилетия, с 1979 по 2007 гг., расти на 10% в год.
В классической теории экономического роста считается не очень выгодным форсировать инвестиции – ускоренно накапливать капитал без соответствующего увеличения вложений других факторов производства (труда, земли): эффективность капиталовложений снизится, так что рост если и ускорится, то ненамного и ненадолго. Поэтому на Западе советский опыт десятилетиями считался хрестоматийным примером «болезни чрезмерного инвестирования», ведущей к падению производительности. В СССР, похоже, все так и происходило. Но опять таки: как быть с Японией и Южной Кореей, Тайванем и Сингапуром, где при очень высокой доле инвестиций в ВВП быстрый экономический рост продолжался несколько десятилетий? И главное — рост в этих странах замедлился, когда они уже догнали более развитые экономики мира, а в Советском Союзе – еще до того, как его ВВП на душу населения приблизился к уровню лидеров. Так что история замедления советского роста все же про плановый характер экономики. Про те самые инклюзивные институты, которые пришли на смену экстрактивным в странах Юго-Восточной Азии, но которые даже не пытались внедрять в СССР и в странах т.наз. «социалистического лагеря» до Горбачева. Что и почему пошло не так, поговорим дальше.
Его величество план
Итак, главный недостаток плановой экономики – неспособность связать воедино производство и потребление. Через 20–30 лет после «большого толчка», когда начинается выбытие основных фондов – машин и оборудования, производственных мощностей, на их возмещение требуется все больше капиталовложений. Инвестиций уже не хватает. Приходится делать трудный выбор: менять или хотя бы ремонтировать старое оборудование либо строить новые мощности для устранения дефицита. Оба варианта плохи: если старое оборудование не менять, его производительность падает, а если не расширять мощности для производства недостающей продукции, снижается загрузка предприятий, оставшихся без нужных ресурсов. Третьего плановой системе не было дано.
На первый взгляд, проблема легко решалась: достаточно было перенаправить инвестиции со строительства новых мощностей на реконструкцию старых. Однако это как раз тот случай, когда долгосрочные цели плановой системы входили в противоречие с главным принципом ее функционирования – плановым заданием. Основным и ведущим критерием оценки деятельности предприятия было выполнение «плана по валу», и отказаться от этого принципа, не меняя самой природы системы, было абсолютно невозможно. Что и продемонстрировал советский опыт во времена т.наз. «косыгинской реформы». Загнав себя в ловушку дефицита, советская система так и не смогла, несмотря на все усилия, из него выйти. Для замены устаревшего оборудования нужно было остановить производство, что означало невыполнение плана. А невыполнение плана грозило еще большим обострением дефицита. Но даже если бы можно было заменить его мгновенно, стимула для этого не было никакого. Новый завод или линия с новым, более производительным оборудованием в краткосрочном плане позволит увеличить выпуск больше, чем реконструкция старого. Поэтому инвестиции в любом случае были бы направлены на строительство новых заводов или расширение действующих мощностей. При этом была надежда, что старый завод как-то продержится без реконструкции и продолжит выпуск продукции до тех пор, пока не введут в строй новые мощности.
Поэтому решения о замене оборудования постоянно откладывались, а устаревшие и изношенные станки ремонтировалось до бесконечности, затраты на капремонт составляли добрую треть всех капиталовложений. Их концентрация на строительстве новых и расширении действующих мощностей, таким образом, была не управленческой ошибкой, но неотъемлемым принципом функционирования советской плановой системы, ставившей во главу угла именно выполнение плановых заданий. Вот и получается, что после массовых инвестиций 1930-ых гг. пик производительности в СССР был достигнут, когда подошел к концу срок службы основного капитала – примерно через 30 лет.
После этого нужны были очередные массовые инвестиции, но их явно не хватало. И основной капитал стал быстро стареть, вызывая снижение эффективности, даже, несмотря на рост производительности труда. Помочь выйти из тупика могла система, основанная на инклюзивных институтах. Но такие системы, как правило, не внедряются быстро, особенно в больших и сложных странах, каким был Советский Союз. Брать на себя ответственность за это никто не решался – страна долгое время управлялась узким кругом отнюдь не молодых вождей, которые вряд ли изучали или хотя бы читали труды нобелевских лауреатов по экономике. Зато неплохо разбирались в том, как удерживать власть на одной шестой части суши.
Белорусский феномен
Советская модель догоняющего развития при всех ее недостатках в 1950-х –1960-х гг., безусловно, была конкурентоспособной и в экономике, и в социальной сфере. В середине 1960-х гг. продолжительность жизни в СССР была 70 лет, немногим меньше, чем в Америке, – невиданное социальное достижение для страны, подушевой ВВП которой не дотягивал и до 40% от американского, а потребление на душу населения было и того меньше. Что отчасти давало основания советским лидерам заявлять о «полной победе социализма». Недаром многие развивающиеся страны пытались в чем-то копировать советую модель.
Но у плановой экономики был свой цикл развития: она работала эффективно около 30 лет, а потом начинала барахлить. В это время ей необходим был капитальный ремонт – реформы. Попытка была – реформы 1965 г., которые проводило правительство Алексея Косыгина. Они предполагали трехкратное сокращение количества директивных плановых показателей (с 30 до 9), расширение хозяйственной самостоятельности предприятий и переход к оценке их работы прежде всего, с точки зрения эффективности, прибыли и рентабельности. Предприятия получали большую возможность самим определять, какую продукцию им выпускать, выбирать поставщиков, а также осуществлять инвестиции за счет собственных средств. Целью было повышение эффективности производства и ускорение экономического роста. Но уже в конце 1960-х гг. реформы были свернуты по инициативе высшего руководства: партийные идеологи, видать, усмотрели в них угрозу общественно-политическому строю – читай, их контролю над страной. Возможно, тогда и была пройдена развилка, упущен шанс избежать экономического застоя.
Однако здесь стоит таки вспомнить о т.наз. феномене Белорусской ССР. Ведь именно наша республика достигла в середине 60-ых-70-ые годы невиданных доселе темпов экономического (в том числе промышленного) роста – более 300 %(!!!) за 15 лет. То бишь, в среднем по 20 процентов в год. Заметим, в период, когда во всей советской экономике уже началось резкое торможение. Почему это происходило? Вкратце разберем.
Разумеется, белорусское экономическое чудо тот период не могло быть вызвано массовым внедрением инклюзивности. Будучи составной частью «великого и могучего», советская Беларусь не проводила никаких реформ, отдельно от союзного центра. Это было просто нереально. Но существовали, по меньшей мере, два обстоятельства, которые способствовали столь внушительному росту в отдельно взятой советской республике. Во-первых, настоящая индустриализация стала проводиться в Беларуси с середины 50-ых годов, а более массово – в 60-ые (когда были поострены МАЗ, МТЗ, БелАз и другие т.наз. флагманы производства – всего несколько сотен крупных и средних предприятий). До этого БССР была, в основном, аграрной страной с небольшой долей промышленности и городского населения. Соответственно, то оборудование, которое устанавливалось на белорусских предприятиях, было по сути новым и давало большую отдачу. А подниматься условно с нуля до десяти всегда проще, чем с 10 до 20 и т.д. И второй фактор, несомненно, оказавший существенное влияние на экономику Беларуси – грамотное руководство. Республике крупно повезло, что во главе ее стоял Петр Машеров – аккурат в эти полтора десятка лет, когда Беларусь стала абсолютным чемпионом Европы по темпам экономического роста. Личностей такого масштаба на самом деле немного. Смею утверждать: столь успешного руководителя не было за всю беларускую историю и, возможно, не скоро появится. Ибо Машеров (будучи частью системы) удивительным образом совмещал в себе демократичность, принципиальность и умение управлять в новых условиях, новыми методами, чего не могли (лучше сказать – не хотели) советские лидеры в Москве.
Если коротко: Машеров и его команда сделали ставку, прежде всего, на науку (она в Беларуси тогда очень сильно поддерживалась и достигла наибольшего расцвета) и на экономическое стимулирование, пусть и отграниченное рамками командной системы, но которое так и не удалось осуществить во всем бывшем СССР. По сути, реформы, задуманные главой советского правительства Алексеем Косыгиным, были процентов на 70-80 успешно проведены в БССР – и даже в таких ограниченных условиях результат был ошеломляющим. К слову, массового дефицита товаров в Беларуси не было до середины 80-ых. А потребительская активность населения значительно превышала аналогичные параметры в России, Украине и большинстве других советских республик, кроме прибалтийских. Но все это было, скорее, вопреки, а не благодаря системе. Когда же советская модель стала рушиться под грузом собственных проблем, волна разрушения естественным образом не могла обойти Беларусь стороной.
А что же Китай?
Очевидно, китайский опыт изучают и будут изучать не одно поколение историков и экономистов. Как стране с полуторамиллиардным населением удалось за относительно короткий срок (менее 30 лет) добиться превращения из крайне бедной аграрной страны в промышленного гиганта, одного из лидера технологического прогресса?
Для начала, как всегда, небольшой исторический экскурс. В 1953 году, в начале эпохи Мао Цзэдуна, в КНР началась первая пятилетка, которая послужила стартом для восстановления экономики. На тот момент Китай был преимущественно аграрной страной с бедным населением, пережившим почти 20 лет войн. Основное внимание властей было направлено на создание базы для индустриализации: построено около 600 фабрик и других объектов, около трети из которых возводились при помощи СССР. В результате, производство стали за эти пять лет превысило объёмы, достигнутые за предыдущие 50 лет, а промышленный ВВП удвоился.
Однако стоит понимать, что экономические показатели — штука относительная. Если у вас есть один доллар, и кто-то даст вам еще один, в сумме ваш капитал увеличится на 100%, однако богаче вы не станете. В 1978 году ВВП Китая на душу населения составлял менее 200 долларов в год, что по тем временам ставило страну на уровень беднейших государств, таких как Уганда или Афганистан. Население Китая к тому времени уже превысило миллиард человек, при этом около 90% жителей едва сводили концы с концами. Экономика страны была крайне примитивной по мировым стандартам.
15 декабря 1978 года президент США Джимми Картер объявил о восстановлении дипломатических отношений с КНР. Этот шаг стал кульминацией долгого и сложного процесса дипломатических усилий. С этого момента Китай и США перешли от конфликта к партнерству, и этот период часто называют началом китайского экономического чуда.
Экономический рост Китая после этого был впечатляющим, достигая двузначных цифр ежегодно, а в 1984-ом он впервые превысил 15%. Многие объясняют это тем, что США начали использовать Китай как источник дешевой рабочей силы, что и вывело страну из бедности. Но на самом деле ключевую роль в этом сыграло китайское правительство. При Дэн Сяопине роль государства в экономике значительно сократилась. Если при Мао около 90% производства находилось под контролем государства, то его преемники смягчили эту политику и открыли рынок для западных инвесторов. Китай предложил дешевую рабочую силу в огромных количествах, практически без правозащитных организаций и строгих регуляций труда. Заводы в США разбирались и перевозились в Китай.
Одним из ключевых направлений была добыча редкоземельных элементов, без которых невозможны современные технология и «зеленая» энергетика. Добыча этих металлов загрязняет окружающую среду, но Китай был готов на такие жертвы ради экономического роста. С течением времени Китай стал обеспечивать до 97% мирового потребления редкоземельных элементов, а это достигалось благодаря низкой стоимости труда и пренебрежению экологией. Такой вклад в экономическое чудо Китая трудно оспорить, но стоит помнить, что изначально страна находилась на крайне низком уровне развития.
Китайский путь к экономическому лидерству, охватывающий период с 1980 по 2000 год, нельзя назвать чудом в традиционном смысле этого слова. Это скорее пример стремительного наверстывания упущенного, когда страна, находящаяся в глубоком экономическом отставании, резко повышает свою производительность, внедряя современные технологии и методы производства с опорой на инклюзивные институты в экономике (НЕ в политике) Когда крестьянин меняет плуг на трактор, а кустарная доменная печь уступает место современному заводу, рост экономики неизбежен. И этот рост в Китае продолжался до начала XXI века, когда его ВВП устремился ввысь почти вертикально.
Настоящий прорыв произошел в первые 2000-ее, когда Китай вернул Гонконг (один из крупнейших финансовых центров планеты) и вступил во Всемирную торговую организацию (ВТО). Эти события стали катализаторами для огромных инвестиций, которые хлынули в страну и открыли новые возможности для экономического роста. Вопреки распространенному мнению, основная часть инвестиций поступила не из США, а через Гонконг и от этнических китайцев, что также способствовало росту и укреплению китайской экономики на основе инклюзивности.
С началом XXI века Китай превратился из «мировой фабрики» с недорогими и зачастую некачественными товарами в мощного глобального игрока с растущим качеством продукции и улучшением уровня жизни населения. Однако этот процесс не был безупречным. Экономический рост сопровождался скандалами, связанными с использованием детского труда и тяжелыми условиями на производстве. Крупные корпорации, такие как Disney и Apple, искали в Китае дешевую рабочую силу, что привело к обострению социальных проблем.
Сейчас, спустя годы после начала бурного экономического роста, Китай объявил о победе над бедностью, а доходы беднейших слоев населения значительно выросли. Тем не менее, проблема социального расслоения и неравенства остается весьма актуальной, как и другие вызовы. Новые торговые войны и поиск корпорациями более дешевых рынков труда продолжают влиять на экономическую ситуацию в стране. При этом многие экономисты опасаются, что уже в ближайшие годы китайская экономика упрется в потолок своего экономического роста (некоторые тенденции замедления уже стали проявляться). И чтобы его преодолеть, понадобятся реформы политического характера – включая постепенный переход от автократии к демократии. Готово ли китайское руководство на это пойти? – большой вопрос.
Пока что единолично правящая компартия жестко придерживается принципа: реформы только в экономике, ибо перестройка в политике (гласность, демократизация, свободные выборы и пр.) грозит целостности и независимости государства (как это случилось с Советским Союзом более 35 лет назад). Но вот согласятся ли с этим сами китайцы, выбравшись из ловушки бедности? Как говорят, поживем – увидим.
P.S. В следующей финальной публикации этого цикла мы попытаемся ответить на главные вопросы: почему белорусская и российская экономики при нынешнем состоянии не имеют шансов даже догнать Китай, и что нам с этим делать?
About the Author
