Вы никогда не задумывались, из-за чего все страны мира разительно отличаются по уровню жизни? Почему разрыв между условной Австралией и условной Гватемалой превышает десятки и даже сотни раз? Об этом подробно рассказывается в книге, которая так и называется: «Почему одни страны богатые, а другие бедные?» У книги два автора. Это Дарон Аджемоглу, турецко-американский экономист армянского происхождения, и Джеймс А. Робинсон, британский экономист и исследователь в области политики, профессор Школы публичной политики имени Харриса (Чикагский университет), получившие за этот труд Нобелевскую премию
Разумеется, Аджемоглу и Робинсон – далеко не единственные, кто исследовал эту тему. Она волновала человечество во все времена. Но, на мой взгляд, совместный труд этих авторов дает наиболее полный и фундаментальный ответ на извечный вопрос. Его они связывали с политическим развитием государств. По мнению Аджемоглу и Робинсона, гораздо больше шансов добиться успехов в экономике имеют те страны, где сложились демократические (или инклюзивные*) институты: реально работающий парламент, основанный на плюрализме, независимый суд, свободные СМИ, общественный контроль над правительством. Именно они не дают возможность узурпировать власть одной группе и позволяют создавать законы, действующие в интересах большинства.
Разумеется, Аджемоглу и Робинсон – далеко не единственные, кто исследовал эту тему. Она волновала человечество во все времена. Но, на мой взгляд, совместный труд этих авторов дает наиболее полный и фундаментальный ответ на извечный вопрос. Его они связывали с политическим развитием государств. По мнению Аджемоглу и Робинсона, гораздо больше шансов добиться успехов в экономике имеют те страны, где сложились демократические (или инклюзивные*) институты: реально работающий парламент, основанный на плюрализме, независимый суд, свободные СМИ, общественный контроль над правительством. Именно они не дают возможность узурпировать власть одной группе и позволяют создавать законы, действующие в интересах большинства.
Государства, достигшие наибольших успехов в экономике, обеспечившие самый высокий уровень своих граждан, шли к этому не одно столетие. Веками жители Европы, Азии, Америки боролись за право влиять на принятие важных государственных решений. Отсчет новой эры, по мнению исследователей – 1688 год – Славная революция в Англии, когда парламент получил реальную власть, а полномочия короля были сильно ограничены. Постепенно формировалась благотворная обратная связь через представительские институты. Что вело к рождению и закреплению политического плюрализма и инклюзивных экономических институтов. Там, где сохранялись экстрактивные** институты, создавался порочный круг и сохранялась долгая отсталость. Франция и некоторые другие страны Западной Европы смогли прервать этот круг лишь через сто лет – вскоре после Великой революции и наполеоновских войн. Тогда же многие поняли, что законная власть НЕ всегда = власть закона.
В этой статье мы подробно разберем причины и следствия каждой из этих систем, поговорим о том, как общества, долгое время живущие без опоры на инклюзивные институты, попадают в т.наз. «ловушку бедности».
* Системы правил и норм, которые способствуют широкому участию населения в политической и экономической жизни общества. Они обеспечивают защиту прав собственности, справедливую конкуренцию, доступ к экономическим ресурсам и включение граждан в процессы принятия политических решений.
** Системы правил и норм, которые ограничивают участие большей части населения в политической и экономической жизни общества, концентрируя власть и ресурсы в руках узкой группы элит. Такие институты препятствуют экономическому развитию, ограничивая доступ к ресурсам и экономическим возможностям для большинства населения, и создают условия для широкой эксплуатации и неравенства.
Два Ногалеса — как две планеты
Печально знаменитая «Берлинская стена» не существует уже без малого сорок лет. Именно она в свое время была символом разделения Европы на два враждебных лагеря. Которые сильно отличались между собой не только из-за их идеологии и политической системы, но и по уровню жизни. Западная демократия и рыночная экономика, при всех своих недостатках, обеспечивали жителям ФРГ куда более достойный уровень, чем «социализм», основанный на страхе и несвободе – для их соотечественников из ГДР. Подобный разлом, но в гораздо большем масштабе, существует по сей день между двумя частями некогда единого Корейского полуострова. Но не только…
Свой вариант «Берлинской стены» есть и на территории Северной Америки. Город Ногалес разделен пополам в буквальном смысле стеной. К северу от нее расположена американская часть Ногалеса (округ Санта-Круз, штат Аризона, США). Средний доход на семью в этом городе – 30 000 долларов в год. Несмотря на все критические замечания, которые можно высказать в адрес американской системы здравоохранения, население провинциального города обладает относительно неплохим здоровьем и довольно высокой продолжительностью жизни – более 80 лет. Жители американского Ногалеса могут заниматься своими делами без страха за свою жизнь и здоровье. Им не приходится все время опасаться ограбления, экспроприации или чего-то еще, что может угрожать их инвестициям в собственное дело или в недвижимость. Правительство и местную власть они воспринимают как наемного менеджера. Они могут проголосовать и сменить мэра, конгрессмена и сенатора; голосуют на президентских выборах, которые определяют, кто возглавит страну. Привычка к демократии – их вторая натура.
Жизнь, к югу от «стены» разительно отличается. Хотя жители города Ногалес, штат Сонора, живут в относительно благополучной части Мексики, доход средней семьи здесь составляет примерно треть от доходов американской части Ногалеса. Большинство взрослых жителей мексиканского Ногалеса не закончили школу, а большинство подростков в нее не ходят. Матерей тревожит высокий уровень младенческой смертности. Учитывая плохое состояние государственной системы здравоохранения, не приходится удивляться тому, что жители мексиканского Ногалеса живут не так долго, как их северные соседи. К тому же у них нет доступа и ко многим другим услугам. Дороги к югу от стены находятся в плохом состоянии. Не лучше обстоит дело с поддержанием закона и порядка. Уровень преступности высок, и открыть свой бизнес – дело небезопасное. Вы не только рискуете быть ограбленным. Простое получение необходимых разрешений и подкуп всех нужных чиновников, без чего невозможно начать дело, – задача не из легких. В отличие от северных соседей, для жителей мексиканского Ногалеса демократия – сравнительно новый опыт. Вплоть до реформ 2000 года город, как и вся остальная Мексика, был под контролем коррупционеров из Институционально-революционной партии, которая долгое время управляла этой латиноамериканской страной.
Как могут быть две части одного города такими разными? Это не спишешь на разницу в географическом положении или климате. Ведь толщина стены между ними не превышает одного метра. Другое дело – стена ментальная. Но ее возвели сами люди, а не какие-то «высшие силы».
Выходит, причина в людях? Может быть, жители американского Ногалеса – потомки европейских эмигрантов, а их южные соседи – потомки ацтеков? Отнюдь. Происхождение людей по обе стороны стены очень схожее. После того, как Мексика обрела независимость от Испании в 1821 году, местность, где сегодня стоят два Ногалеса, была частью штата Старая Калифорния (Vieja California) и осталась ею даже после американо-мексиканской войны 1846–1848 годов. Лишь в 1853-ем граница США была отодвинута. Лейтенант Натаниэль Мичлер, армейский топограф, описывая территорию вдоль новой государственной границы, отметил небольшую долину Лос-Ногалес. Здесь, по обе стороны границы, и выросли два города. Жители Ногалеса, штат Аризона, и Ногалеса, штат Сонора, имели одних и тех же предков, ели одну и ту же еду, слушали одну и ту же музыку и, рискнем утверждать, принадлежали к одной и той же культуре.
Значит, причина столь глубокого размежевания и существенной разницы в качестве жизни людей все же в другом. Ногалес, штат Аризона, находится в США. В распоряжении его жителей – американские экономические институты, которые позволяют им свободно выбирать профессию, получать образование и необходимые навыки, а их работодателей стимулируют инвестировать в самые передовые технологии, в результате чего они смогут повысить свои прибыли. Жители американского Ногалеса имеют доступ и к политическим институтам, открывающим возможность участия в демократических процедурах – избрании своих представителей и их замене в случае неудовлетворительной работы. В результате политики обеспечивают базовые услуги – от системы здравоохранения и дорог до закона и порядка, спрос на которые предъявляют граждане.
Жителям Ногалеса, штат Сонора, повезло меньше. Они живут в другом мире, который сформирован работой других институтов, создающих совсем иные стимулы – и для жителей мексиканского Ногалеса, и для тех предпринимателей и компаний, которые хотели бы здесь инвестировать. Различные стимулы, порожденные различными институтами двух Ногалесов и двух стран, в которых расположены эти города, и есть главная причина принципиальных отличий в уровне благосостояния по обе стороны границы.
Почему американские институты настолько более благоприятны для экономического процветания, чем в соседней Мексике, да и других стран Латинской Америки? Ответ на этот вопрос уходит корнями в те различия между государствами и обществами, которые сформировались еще в колониальную эпоху.
Три революции в Англии. Как появляются инклюзивные политические институты?
Испанская стратегия колонизации была очень эффективной. Впервые доведенная до совершенства в Мексике, она исходила из посыла: лучший способ подавить сопротивление местных жителей – взять в плен их вождя. Эта стратегия позволяла захватить уже собранные богатства вождя и заставить его подданных обеспечивать захватчиков едой и платить дань. Следующим шагом было утверждение себя в качестве новой элиты и установление контроля над уже существующими методами сбора дани и, что особенно важно, принуждения к труду. Но Испания в XVI веке жила по средневековым законам. В стране господствовали экстрактивные* порядки, делающие невозможными серьезные экономические изменения. Поэтому испанцы в конце концов проиграли борьбу за мировое лидерство англичанам и своей бывшей колонии Нидерландам.
Именно Англия была первой страной, которая смогла совершить прорыв и добиться устойчивого экономического роста в XVII веке. Масштабным сдвигам в экономике предшествовали английские революции, в корне изменившие экономические и политические институты, сделав их гораздо более инклюзивными, чем прежде. Инклюзивные институты не только оказали огромное влияние на экономические стимулы, но и определили, кто больше всех выиграет от экономического роста. Эти институты возникли не в результате консенсуса. Наоборот, их породила ожесточенная борьба за власть между различными группировками, которые оспаривали легитимность и добивались установления таких институтов, которые будут выгодны только им самим. Кульминацией конфликта, развернувшегося в XVI–XVII веках, стали Английская революция 1640 года и т.наз. Славная революция» (1688).
Если первая привела к казни короля Карла I, гражданской войне и последующей реставрации монархии, то вторая реально ограничила власть монарха и его министров, передала парламенту полномочия для формирования экономических институтов. В то же время она открыла возможности для участия более широких слоев общества в политике и позволила им оказывать значительное влияние на работу правительства и на функционирование государства в целом. Славная революция заложила основы плюралистического общества, одновременно запустив быстрый процесс политической централизации. Она создала первый в мире более или менее полный набор инклюзивных политических институтов.
Это, в свою очередь, привело к тому, что экономические институты тоже начали становиться более инклюзивными. Ни крепостное право, ни жесткие феодальные ограничения эпохи Средневековья не продержались в Англии даже до начала XVII века. Тем не менее, в стране оставалось еще много препятствий для свободной экономической активности. Как внутренняя, так и международная торговля заметно страдали от монополизма. Король и его министры произвольно устанавливали налоги и манипулировали правосудием. Архаичная система прав собственности на большую часть земли делала инвестиции в нее рискованными, поскольку землю во многих случаях нельзя было продать.
Все изменилось после Славной революции. Государство создало систему институтов, которые стимулировали инвестиции, инновации и торговлю. Оно твердо защищало права собственности, включая права собственности на идеи, закрепленные в патентах, что было необыкновенно важно для стимулирования инноваций. Государство поддерживало правопорядок в стране. Беспрецедентным в истории было распространение принципов английского права на всех граждан. Прекратилось произвольное установление новых налогов, а почти все монополии были упразднены. Правительство активно помогало развитию особенности промышленности и торговли, не только устраняя барьеры на пути предпринимателей, но и поставив им на службу мощный военно-морской флот. Четко определяя права собственности на все активы, правительство способствовало быстрому развитию инфраструктуры, особенно дорог, каналов, а позднее и железных дорог, которые стали главным двигателем следующего этапа индустриального развития экономики.
Эти нововведения принципиально изменили стимулы для предпринимателей и запустили маховик экономического развития, проложив дорогу к промышленной революции. Она была основана на крупнейших технологических достижениях эпохи, которые, в свою очередь, стали практическим результатом накопления научных знаний в Европе в течение предыдущих нескольких столетий. Это был настоящий скачок в будущее, ставший возможным благодаря таланту и любознательности гениальных ученых, упорно стремившихся к познанию мира. Однако цепь научных открытий вылилась в промышленную революцию именно по причине развития рыночной экономики, которая сделала технологическое изобретательство и применение его результатов на практике коммерчески привлекательным.
Инклюзивный характер институтов рыночной экономики позволил людям найти своим талантам наилучшее применение. Знания и профессиональные навыки широких масс населения играли ключевую роль в промышленной революции. Именно благодаря относительно высокому, по меркам того времени, уровню образования, в Англии появилось столько предпринимателей, способных применить новые технологии в своем бизнесе. Мало того, у них была возможность нанять рабочих, достаточно подготовленных к обращению с техническими новинками. Неслучайно, промышленная революция началась в Англии спустя всего несколько десятилетий после Славной. Великие изобретатели, такие как Джеймс Уатт (усовершенствовавший паровую машину), Ричард Тревитик (построивший первый паровоз), Ричард Аркрайт (создавший прядильную машину) могли воспользоваться коммерческим потенциалом своих изобретений, будучи уверенными, что их права собственности священны. Кроме того, у них был доступ на рынок, где они могли с выгодой продать свои изобретения другим. Технологические достижения, желание и готовность бизнеса инвестировать и расширяться, эффективное использование умений и талантов людей – все это стало возможным благодаря инклюзивным экономическим институтам, которые появились в Англии. Они, в свою очередь, были основаны на инклюзивных политических институтах.
Таким образом, Англия смогла совершить радикальные преобразования, опираясь на два фактора. Прежде всего, ее политические институты были достаточно централизованными, чтобы их можно было изменить, причем изменить радикально, что и случилось после Славной революции. Этот фактор резко отличал Англию от большей части стран тогдашнего мира, однако не от других западноевропейских стран, например от Франции или Испании. Более важным оказался второй фактор. Накануне Славной революции в стране сформировалась широкая и мощная коалиция, способная наложить прочные и долговечные ограничения на власть монарха и его министров. Последние, в свою очередь, вынуждены были уступить требованиям коалиции. Это и создало основу для политического плюрализма, заложившего фундамент для инклюзивных экономических институтов и, в конечном счете, для первой в истории промышленной революции.
Значительные последствия незначительных различий
После промышленной революции в Англии мировое неравенство резко выросло. Реакция разных стран на беспрецедентное развитие новых технологий определила их дальнейшую судьбу – от прозябания в бедности до достижения устойчивого экономического роста. Что во многом зависело от траектории исторического развития институтов – от их экстрактивности к инклюзивности. К середине XVIII века политические и экономические институты разных стран уже заметно различались. Но откуда пришли эти различия?
К 1688 году британские политические институты гораздо дальше продвинулись на пути к плюрализму, чем французские и испанские. Если в Англии все более важную роль в управлении государством играл парламент, а суды постепенно становились все более независимыми, то в Испании, Франции, Австрии господствовал абсолютизм, главный принцип которого («государство – это я») четко сформулировал французский король Людовик XIV. Во Франции феодализм и абсолютизм были выброшены на свалку истории лишь в результате Великой революции (1789 г.) А в таких странах, как Россия, Австрия, Польша, некоторых германских землях крепостничество (по сути, узаконенное рабство) начали отменять лишь в середине XIX века. Подобная история наблюдалась и в Северо-Американских Соединенных штатах. Бывшие колонии на севере, провозгласившие независимость от Англии в 1776 году, установили республику и стали постепенно развиваться на основе инклюзивных порядков. На юге же еще сто лет сохранялось рабство. Соответственно, экономическое развитие северных и южных штатов за эти сто лет (до окончания гражданской войны) стало сильно различаться в пользу севера.
Разные пути развития Англии, Франции и Испании, США, других государств в XVII-XIX вв. ярко иллюстрирует, как даже небольшие отличия между странами, проходящими через точки перелома, становятся определяющими для их судеб. Крупное событие или стечение обстоятельств может разрушить сложившийся баланс экономических и политических сил, стать точкой перелома на пути институционального развития страны. Это может случиться и с какой-нибудь одной страной, как, например, произошло в коммунистическом Китае после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году. Однако зачастую в точке перелома оказываются сразу несколько стран, как было в эпоху колонизации, а потом и деколонизации. Обе эти эпохи изменили весь мир.
Точки перелома столь важны потому, что они воздвигают труднопреодолимые барьеры на пути постепенного самосовершенствования системы, основанной на синергии между экстрактивными политическими и экономическими институтами. Непрерывная взаимная поддержка этих институтов порождает порочный круг: те, кто выигрывает от сохранения статус-кво, лучше организованы и располагают более значительными ресурсами, что позволяет им блокировать любые важные изменения, угрожающие их экономическим привилегиям и доступу к власти.
В точке перелома небольшие институциональные отличия приводят к совершенно разным ответам на вызовы времени. Так, относительно небольшие отличия на старте вывели Англию, Францию и Испанию на совершенно разные траектории развития. В данном случае точкой перелома стали огромные возможности, которые открыла для европейцев колонизация и трансатлантическая торговля.
Уже на рубеже XVI-XVII веков различия между Западной и Восточной Европой были гораздо более заметными. На Западе сильные централизованные государства, такие как Англия, Франция и Испания, имели инклюзивные экономические институты, пусть и не очень развитые. Например, ни в одной из этих стран не было крепостного права.
Совсем иной была ситуация в Восточной Европе. Например, Речью Посполитой управляла узкая прослойка элиты, именуемая шляхтой. Шляхта была настолько сильна, что смогла сделать пост короля выборным. Власть избранного короля не была абсолютной. Но, по сути своей, это тоже был абсолютизм – абсолютная власть элиты, основанная на экстрактивных политических институтах. Шляхта управляла аграрной страной, большинство населения которой составляли крепостные крестьяне, не имевшие никаких экономических возможностей и даже прав на свободное передвижение. Далее на восток российский император Петр Первый строил абсолютную монархию, причем значительно более жесткую и экстрактивную, чем мог бы себе представить Людовик XIV – символ европейского абсолютизма. Петр и его приемники построили систему мощного подавления, о которой Пушкин напишет через сто лет: «Здесь рабство тощее влачится по браздам неумолимого владельца».
Почему автократы тормозят экономическое развитие?
Девятнадцатый век стал отличным маркером того, как власть, основанная на экстрактивных политических институтах, тормозит социально-экономическое развитие в угоду сохранения самой власти. Неслучайно именно в ту эпоху в Европе и Америке случилась целая серия революций, которые историки позже назовут «буржаузно-демократическими». По сути, это были революции, направленные на слом феодальных пережитков, по большей части неудавшиеся и незаконченные, кроме революции во Франции (1830 г.) и войны между севером и югом США, окончательно сокрушивших попытки части элиты этих стран вернуться на экстрактивный путь.
Большинство же государств восточной и южной Европы продолжали оставаться под гнетом старых порядков, корни которых сидели в глубоком средневековье. Правящая верхушка в этих странах делала все возможное, чтобы не допустить маломальского, пусть даже гипотетического, ослабления рычагов собственного влияния. Что, разумеется, не могло не отражаться на развитии экономики и на благосостоянии населения. Последний император Священной Римской империи, абсолютный правитель Австро-Венгрии Франц I (1792-1835 г.) выступая перед школьными учителями в 1821 году, так объяснял необходимость сохранения статус-кво:
«Мне нужны не гении, а добрые честные подданные. Ваша задача – сделать молодых людей именно такими. Тот, кто служит мне, должен учить тому, что я велю. Если он этого сделать не может, или у него какие-то новые идеи, пусть уходит, или я выгоню его сам».
Он же говорил депутатам от провинции Тироль, требующим ограничения прав монарха и установления в стране парламента: «Вы хотите Конституцию? Мне все равно. Но учтите, что солдаты все равно подчиняются лично мне. И я не буду дважды просить, если мне потребуются деньги». Позднее канцлер Меттерних, прослывший апологетом позднеевропейского абсолютизма и отказа от любых реформ, заявлял:
«Мы вовсе не желаем, чтобы широкие массы стали состоятельными и независимыми. Как бы мы тогда ими правили?»
Кажется, в этой его фразе заложен глубочайший смысл политики всех автократических режимов, от древневосточных деспотий до современных диктатур. Власть при таких режимах заинтересована в экономическом росте ровно до того момента, пока он не угрожает самой власти. Все подобные режимы – против любых новаций и экономических стимулов. Вот что говорил российский император Николай I (1825-1855) по поводу развития промышленности в вверенной ему стране «Фабрикантам надо обратить внимание на попечение рабочих, без которого сами фабрики будут скорее злом, чем благо. Рабочие с ростом их числа требуют отеческого надзора за их нравственностью, без чего эта масса может портиться, превращаясь в сословие столько же несчастное, сколько опасное для своих хозяев».
И власти Российской империи стали ограничивать законом создание новых фабрик, особенно в столицах и в крупных городах. А заодно и железных дорог, которые один из членов Госсовета называл «предметом роскоши, побуждающим к ненужным перемещениям с места на место». Неслучайно Англия в середине XIX века, уступавшая России по населению в два с половиной раза, а по территории – примерно в тридцать раз, имела сеть железных дорог, в восемь раз превышающую российскую. А количество высокотехнологичных на то время промышленных предприятий в Англии было в четыре раза больше, чем в огромной России.
Демократия VS автократия?
Спор о том, какая форма управления государством (демократическая либо авторитарная) является более эффективной с точки зрения развития экономики, ведется со времен Аристотеля. Хотя вроде бы все указывает на то, что наиболее быстрый и устойчивый рост обеспечивают страны с инклюзивными политическими институтами. Если взглянуть на первую двадцатку из перечня стран по среднегодовому доходу на душу населения (его готовит ООН), то абсолютно все они имеют высокую степень инклюзивности экономических институтов, а по крайне мере, 16 из 20 (например, Нидерланды, Австралия, Германия, США) основаны на демократии и политическом плюрализме. И, наоборот, в самой нижней части рейтинга вы не найдете стран с демократическим устройством и свободной рыночной экономикой. В государствах-лузерах (Бурунди, Сомали, Эритрея, КНДР, Афганистан, Мозамбик и пр.) правят бал диктаторские режимы, основанные не на силе закона, а на законе силы.
Приверженцы авторитарной модели, основанной на «сильной руке», могут возразить: для экономики всегда лучше стабильность, чем бесконечные политические кризисы, парламентский балаган и прочие издержки демократии. И будут… неправы. Все дело в том, о какой дистанции идет речь. Если о короткой или средней (до 15 лет), то стабильность предпочтительней. Хотя ее можно обеспечить как при помощи «жесткой руки», так и через развитие правовых механизмов. Сколько бы ни менялись правительства в Испании, Японии или Швеции, экономика в этих странах постоянно растет. Но на более длительном отрезке демократия дает неоспоримые преимущества перед автократией.
Проблема, однако, в том, что абсолютное большинство людей (как и все млекопитающие) живут сегодняшним днем. Их не сильно интересует долгосрочная перспектива. И они совсем не склонны проводить параллели между дискуссиями в парламенте и успехами в экономике. Потому зачастую голосуют за «сильную руку». Для них она выглядит более понятной и «щедрой» на материальные блага.
На самом деле ситуация совершенно иная. В более развитых стран, накопивших капитал, возникает многочисленный средний класс, который обладает влиянием и требует эффективных государственных инструментов удержания и сохранения своих богатств. Соответственно, для устойчивости такой системы требуется раздел власти между элитой, а не сосредоточение всей полноты ее у какой-то отдельной политической силы.
Возникает ситуация, при которой народ уже не нужно вести к «счастливому будущему». Для развитых обществ вполне комфортным является либерально-демократический принцип государственного устройства. В такой политической системе проще гарантировать права собственности и правовую защиту от произвола властей. Ей нужен лишь надежный комплекс сдержек и противовесов. Какой, например, долгие годы работает в США, Канаде, Великобритании и еще десятках стран мира.
При этом главной проблемой демократических систем, очевидно, является консолидация элит и граждан для решения сложных и, как правило, непопулярных задач. Если, скажем, перед страной стоит задача повышения конкурентоспособности экономики, то проведение болезненных реформ становится крайне проблематичным из-за противодействия широких народных масс и отдельных фракций элиты, которые могут блокировать процесс в личных интересах, занимаясь популизмом. Таких примеров из серии «лебедь, рак да щука» в истории сколько угодно. В результате уходит время, проблемы накапливаются, а их решение впоследствии становится все более болезненным. И уже, зачастую, это приходиться делать под руководством авторитарного режима, способного объяснить обществу, что сейчас им придется работать больше, но зарабатывать меньше. В противном случае растущие дисбалансы (долги, излишние бюджетные расходы и прочее) со временем способны привести к банкротству и даже развалу государства. Наиболее одиозный и самый отвратительный пример подобного развития событий – Германия начала 30-ых годов прошлого века и приход к власти Адольфа Гитлера.
Для развивающихся стран подобная история может складываться совершенно по-разному, в зависимости от внутренних условий и внешних факторов. Нищета и бедность населения в ряде случаев выдвигает на политическую арену сильных личностей, которые могут бороться со сложными вызовами и двигать страну вперед. Нередко, правда, эти личности оказываются популистами, к тому же весьма склонными к воровству и узурпации власти. Так, например, произошло в абсолютном большинстве африканских стран, сбросивших колониальное иго после второй мировой войны.
Как правило, в развивающихся странах на начальном этапе почти нет среднего (состоятельного) класса, нет необходимости сохранения капитала и гарантий собственности. Самыми важными в таких условиях обстоятельствами являются экономический рост, искоренение нищеты, вопросы безопасности. При этом беднота всегда тяготеет к тем, от кого она сильно зависит. В таком случае политическая сила, приходящая к власти и приобретающая административный ресурс, подавляет противоборствующие олигархические кланы и концентрирует у себя всю полноту власти. Чтобы… законсервировать ее в собственных руках на долгие годы. Круг замкнулся.
Прочный ПОРОЧНЫЙ круг
Итак, общая схема выбора политического устройства выглядит примерно так.
Если общество богатое и перед ним стоит задача защитить богатство и гарантировать права собственности – нужна демократия. Если общество бедное (но амбициозное), нуждающееся в быстром экономическом росте – выбирай автократию.
Понятно, что это весьма упрощенная схема. На самом деле не все так просто и прямолинейно. Опять же, как показывает опыт внедрения демократии в бедных странах, это нередко приводит к подковерной грызне тамошних олигархов, хаосу и даже военным конфликтам. Особенно, если пытаться ускоренно внедрять демократию в странах, которым она была не свойственна на протяжении всей многовековой истории. Склонность к демократии вырабатывается постепенно. Это вшито в генофонд народа за счет многих поколений. Отсюда и недолговечность таких привнесенных извне демократических режимов. Примеров много – Афганистан, Сирия, Ливия, Ирак…
Но в целом надо понимать: без внедрения инклюзивных (читай, демократических) политических институтов наиболее отсталые страны имеют очень мало шансов преодолеть эту отсталость даже в среднесрочной перспективе. Разорвать сей порочный и, к сожалению, очень прочный круг им без потрясений едва ли удастся.
А как же Китай? Спросите вы. Ведь эта страна наглядно продемонстрировала всему миру, как можно, проведя радикальную экономическую перестройку, по сути, не ломая основ политического устройства, добиться феноменальных успехов в экономике. О китайском «чуде» мы поговорим в следующей нашей публикации. Где также затронем перспективы экономического роста в условиях авторитаризма на территории бывшего СССР. И расскажем о том, какая страна (республика) Европы была абсолютным чемпионом по росту промышленного производства во второй половине прошлого столетия. И это отнюдь не Германия…
About the Author
