Выходя из суда, Даша лицом к лицу столкнулась с Александром Маркевичем. Улыбнулась ему как можно бодрей. Ей почему-то показалось, что он мучается угрызениями совести. Мягкий человек, добродушный – подумала Даша, оценив, что эти качества, незаменимые в обычной жизни, не очень подходят для политика. Даже, скорее, мешают. Не хватило и у него решимости организовать «майдан» по примеру Киевского. С другой стороны, он честно поступил с нами. Видимо, справедливо оценил силы и увидел, что бессмысленно затевать серьезное сопротивление власти и бросать нас под удары ОМОНа. Не он предлагал нам ставить палатки. Сами так решили, сами скандировали в ответ на осторожные предложения разойтись “За-ста-ем-ся!” Такие решения каждый принимает только самостоятельно. Так что нечего ныть, будто он нас предал и бросил. Если б его загребли вместе с нами, лично мне бы от этого не полегчало. Тем более, я теперь нисколько не жалею, что оказалась на Площади, среди своих друзей и единомышленников, в столь ответственный момент. Да, мы не добились победы. И, пожалуй, в этой ситуации не могли ее добиться. Зато мы разбудили многих людей, которые крепко спали все это время. И, может быть, они вскоре разбудят остальных.
Даша оказалась в одной камере с Катей. И это было единственным в тот день, что ее приятно удивило. Ибо познать «прелести» тюремного быта пришлось в первые же минуты. Невысокая женщина-лейтенант, сидящая за обшарпанным столом, за которым она казалась еще ниже ростом, не разрешила Кате взять в камеру две таблетки “Но-шпы”. Девушка пыталась объяснить, что без них у нее вскоре могут возникнуть большие проблемы с желудком. Ноль реакции. «Не положено!» и все. Нудное и долгое обыскивание, перепись вещей, включая мелкие денежные купюры. Все казенно и бесполезно. Наконец лысый охранник, в очках, в штатском, ведет девчонок по мрачному коридору, мимо тяжеленных темно-синих дверей. С первых секунд, как только Даша его увидела, он напомнил ей холодную змею с острым ядовитым взглядом. На пороге камеры глаза с трудом привыкали к полумраку. Накурено — хоть топор вешай. Из плотного сигаретного дыма медленно выплывали человеческие лица и детали немудреной обстановки. “Санузел” — одна штука. Назвать сие место “санитарным” можно было только со злобным цинизмом. Это всего лишь дыра в каменном полу, в углу возле двери, отделённая от остальной камеры стеночкой в половину человеческого роста. Над дырой, на стене — трубка водопровода с двумя кранами — верхним и нижним. Из крана течет ледяная вода с сильным привкусом ржавого железа. Окошечко в двери, называемое “кормушкой”, открывается как раз напротив отхожего места, на уровне пояса. И значит, при каждом “посещении” между санузлом и дверью должна выстраиваться живая “стенка”: в охране-то одни мужики. Окно напротив двери, в дальнем конце камеры… Даша традиционно представляла себе тюремное окно как “небо в клеточку”. Но оказалось, из этого окошка и неба-то не увидишь. Оно закрыто не решеткой, а чем-то, напоминающим распрямлённый дуршлаг. Как будто взяли металлический лист и набили в нем маленьких круглых дырочек. В них еле пролезет даже тонкий карандаш. Что за этим листом, какое там стекло — разглядеть невозможно. Под окном располагался лежак. Он напоминал сцену в маленьком сельском клубе: деревянное возвышение, от стены до стены, занимающее чуть меньше трети камеры. Но спать на голых досках все равно было лучше, чем на ледяном каменном полу. Дырочки “окна” совсем не светились. Значит, уже вечер. Единственный источник света – маленькая лампочка, торчащая над дверью, за мелкой решеткой вентиляционной отдушины, которая горела и днем, и ночью. От неё исходил омерзительно желтый свет и резал глаза…
Даша смотрела на лица, выплывающие из сизой сигаретной полутьмы. Пол слегка покачивался под ногами. Наверное, она сильно устала за несколько бессонных ночей.
— Ты с Площади? – спросил женский голос в полумраке.
— С Площади.
— Жыве Беларусь!
— Жыве! – понуро ответила Дарья.
Навстречу новой партии арестантов со “сцены” поднялась девушка, чтобы потесниться, Симпатичная Юля Каравайчик — студентка факультета международных отношений БНУ. В этой камере все сидельцы были из вузов. Ее даже в шутку назвали «студенческой». Ирина Тарасова и Анна Кичко учились на художественном отделении Академии искусств. «Экономист» Таня Савельева, «медик» Вика Савчук… Настя Климович, Катя и Даша. Всего двенадцать человек на маленьком пятачке, три на четыре метра. Всех еще переполняли воспоминания о пережитом штурме. Они стали рассказывать друг другу, кто где стоял, кого как брали. Пытались восстановить подробности. Но это не очень получалось. У многих остались в памяти лишь какие-то фрагменты, из которых никак не склеивалась цельная лента воспоминаний. Провалы между фрагментами — от нескольких секунд до нескольких минут. Кто-то не слышал крика в микрофон. Кто-то в упор не помнит, как его запихивали в автозак. В психологии это называется “состояние аффекта”.
Виктория осторожно ощупывала свой подбородок.
— Посмотрите, как это выглядит?
Даже в полумраке камеры выглядело “это” плохо. Во время штурма омоновец выбил у Вики из рук термос с крутым кипятком. Профессионально, как выбивают оружие у особо опасного преступника. Она едва успела вскинуть голову. Можно сказать, ей еще повезло: большая часть лица не пострадала. Но подбородок все-таки обварило.
— Девчонки, волдыри есть?
— Есть.
Подбородок у Вики был красный, как вареная свекла. Среди этой красноты надулись волдыри! Что-то лопнуло и сочилось бесцветной дрянью. Конечно, это надо обработать. Принцип “врач, исцели себя сам” не проходит: в камере нет медикаментов. Вика решительно встала и постучала в дверь.
— Вызовите врача!
— В изоляторе временного содержания врач не положен!
— Мне срочно нужна помощь!
— В таких случаях мы вызываем «скорую».
— Тогда вызовите “скорую”!
— Сейчас пойду, доложу начальнику.
Через час девушки опять принялись молотить в дверь. Список нуждающихся во врачебной помощи пополнился: у Кати начался сильный приступ гастрита. Ее буквально скрутило в морской узел.
— Вызовите скорую!
— Я же сказал, доложу начальнику. Начальник разберется.
Еще через час приходит начальник тюрьмы.
— Чего вам надо?
Девчонки в очередной раз потребовали “скорую”. Был бы кто с астмой или сердечным приступом — за это время десять раз умер бы, — подумала Даша, и ей стало не по себе.
Через три часа долбления в двери и криков наконец приехали врачи. Катю и Вику забрали в больницу. В одиннадцать металлическая дверь с лязгом отворилась. Всех вывели из камеры, построили у стены на перекличку. Еды по-прежнему не давали, но есть никто особенно и не хотел. После обхода обитательницы «студенческой» стали подумывать, как им вдесятером уместиться на маленькой «сцене». Наконец накопившееся изнеможение взяло свое. И они, по одному, по двое, стали «падать» на “сцену” и засыпать, поплотнее застегнув т куртки и укутавшись в спальники. По камере вовсю гулял холодный сквозняк, от пола тянуло морозцем. Даша пыталась петь засыпающим подругам колыбельные, которые на самом деле совсем не похожи на колыбельные. Например, “Идиотский марш” Олега Медведева:
Кругом зима, опять зима, снега черны, как всегда
Они привыкли растворяться во тьме…
Который год скрипит земля, но мир светлее не стал,
Тебе всё это надоело, и вот
Поет труба, присох к губам её горячий металл:
Она друзей твоих усталых зовет.
И ты был слаб, и ты был глуп, но все мосты сожжены,
Их не вернуть, они не смотрят назад.
И ты встаёшь, и на плечах твоих рассветы весны
Как генеральские погоны, горят…
Почти все слушательницы уже вытянулись на досках и закрыли глаза.
Песни, которые Даша давно любила, оказались написанными как будто сегодня, как будто в этой камере, после Площади. Несмотря на усталость, она еще долго сидела и смотрела на спящих и не могла взять в толк, как же им всем здесь уместиться. Девушки ложились очень плотно на бок, прижимались друг к другу. Так было даже теплее. И все равно, хоть плачь, всем места не хватало. Отодвинули от стены Любу Попович — маленькую худенькую девочку, черноволосую, с огромными черными глазами, как у византийских святых. Она глубоко и надрывно кашляла от холода. Не стоило ей лежать всю ночь, прижавшись спиной к холодной стене. «А у меня походный опыт, пару раз даже ночевала зимой на снегу» — сказала Даша и потянулась к стене. Через неделю и у нее будет такой кашель, как, впрочем, у доброй половины девчонок. Но и тогда будут находиться люди, которые отодвинут ее и лягут спиной к стене. Двое девушек, которые не вместились, легли сверху, поперёк ног. Даша заснула, будто провалившись в темноту. Ни снов, ни страха, она уже не чувствовала. Ей лишь очень хотелось пить, но вода из крана над “санузлом” внушала отвращение даже на расстоянии…
Среди ночи она проснулась оттого, что начала задыхаться. Грудь сдавило удушье, воздуха как будто не стало, нечего было вдохнуть. В ужасе она открыла глаза: режущий, тоскливый, свет лампочки пробивался как сквозь желтое облако хлора. Тишина и панический страх… Неужели в камеру пустили газ?! Почему никто не чувствует?! А может, все уже умерли? Даша спросонок начала тормошить соседей. Настя и Юля, которые еще не крепко спали, подскочили, стали ее успокаивать. Тут наконец-то она смогла вдохнуть, поняла, что это что-то прихватило ее одну, а с остальными все в порядке. Но еще полчаса не могла заставить себя лечь обратно. Ей казалось, что как только ляжет, снова станет задыхаться.
Утром Даша поднялась с трудом. У нее сильно разболелось горло. Но «скорую» вызывать не хотелось. Время, проведенное в больнице, в тюремный срок не засчитывалось. А возвращаться сюда и досиживать с другими, совершенно незнакомыми людьми, ой как не хотелось. Часам к десяти вернулись Вика и Катя. Стали рассказывать, как их лечили. Кате еще повезло: дали таблетку, сделали укол. Даже с собой «Но-шпу» выдали в упаковке. Расспрашивали о событиях на Площади. А на прощание сказали: «Держись, девочка!» Виктории же сначала вообще хотели отказать в помощи. Какая-то замордованная медсестра средних лет равнодушно приговорила: «Катись-ка ты на…, тварь! Сумела на Площади стоять, сумеешь и в тюрьме прожить». Потом, правда, вспомнила и о Клятве Гиппократа. «Бедный, бедный зомбированный народ! Народ, который научили ненавидеть собственных детей» – подумала Даша, слушая этот рассказ.
Примерный режим камерного дня выглядел так. В шесть утра охранники открывали дверь, требовали выбросить мусор. Кто-то из девчонок вяло подымался и, бормоча себе под нос что-то вроде “подобное к подобному”, передавал в дверь аккуратно завязанный мусорный мешок. Через час заключенным приносили кипяток. С превеликим трудом подымались со свих мест уже человека четыре. На подносе – двенадцать кружек. Катя заваривала крепкий зеленый чай, заливала для больных “Упсарин”, заставляла выпить. Иногда вместе с кипятком приносили в ведре горячую воду, и девушки ожесточенно драили бетонный пол с шампунем и бактериальным мылом. Часов в десять — первый обход. В камеру пробивался яркий свет от фонаря. Девушек выводили в коридор на перекличку и заталкивали обратно в камеру.
Едва захлопнулась за ними дверь, как неугомонная Ирка и ее закадычная подруга Аня охрипшими голосами начинали орать:
«И Дуремар, и Карабас им одурачены не раз»…Дальше первого куплета известной пародии на детскую песенку дело не шло, зато припев они скандировали с огромным удовольствием. Потом были кроссворды, байки, рассказы о себе. В обед в окошечко стучался охранник, которого арестованные называли Петрович:
— Девочки, щи из свежей капусты!
И ему отвечал хор нарочито тоненьких девичьих голосов, на мотив из “Бременских музыкантов»: «Ни-че-го мы не хо-тим!»
А вечером был очередной “концерт”. В одной из соседних камер сидела девушка с оперным голосом: когда она начинала петь, все замолкали и слушали. После чего и в «студенческой» подхватывали популярные мелодии:
“Одзірыдзідзіна”, НРМ
“Тры чарапахі”, НРМ
“Бел-чырвона-белы вожык-патрыёт»
“Прекрасное далеко”
“Крылатые качели”
“Катюша”
“Надежда”
“Песенка мамонтенка Димы”
“Балада пра караля, які пакинуў свой трон”
“Гэты горад будзе наш”. Белый тюльпан.
Это лишь неполный список того, что звучали за стенами камеры.
Стоило им только начать — тут же подхватывали все камеры, переполненные “политическими”! Споет одна камера — другая ей аплодирует и кричит: “Мо-лод-цы!” И тюрьма звенит, как гулкий корпус гитары.
Тогда открывалась дверь, на пороге которой появлялся охранник с каменным лицом:
— Ну вы совсем уже обнаглели! “Черемухи” нюхнуть захотелось?!
Девушки замолкали, чтобы зря не злить и не провоцировать охрану. И в этом молчании слышали, как в камере напротив звучал хор:
Калі раптам адчуеш камунальныя пахі
І жыццё цябе возьме ў пятлю,–
Зразумееш тады, што тры чарапахі
Па-ранейшаму цягнуць зямлю!
Утихомиривать их было бесполезно. Это как моровое поветрие. Либо всех избить до полусмерти, либо просто делать вид, что ничего особенного не происходит. Люди в форме все же выбирали второе. Это была хоть и маленькая, но победа сидельцев. В этот день, 25 марта, она была особенно важна. В ту субботу в Менске люди вышли на День воли. Чтобы выразить свою солидарность с узниками совести. Сколько их придет, никто не знал. В глубине души Дарья наделась, что будет хотя бы тысяч двадцать пять, как девятнадцатого вечером. Больше всего угнетало отсутствие всякой информации. К вечеру нервное напряжение лишь нарастало. Неугомонная Катька не выдержала и спросила заглянувшего через «кормушку» охранника:
— Только скажите, что происходит в городе?! Ну хоть полслова, ну неужели вам трудно? Никто не услышит!”
Охранник сделал кривую мину, словно объелся кислой капусты:
— Ничего там не происходит! Все тихо, спокойно. Пришли на площадь триста пьяных подростков, за ними приехали родители и разобрали всех по домам.
Девушки сразу насторожились: если врет, значит, есть что скрывать.
Вечером принесли еду, но, взглянув на эти вонючие котлетки с прозеленью, все двенадцать арестанток дружно от них отказались. Вообще, из тюремного «меню» они брали только кипяток и иногда чай. Зато каждую передачу встречали криками и аплодисментами. Судя по выражению лиц охранников, там, у ворот, стояла толпа желающих. Настя, получая передачу, воскликнула:: «Ой! От кого это? Фамилия-то незнакомая! Такая-то пенсионерка, проживает на проспекте Машерова». В одной из первых же передач, 25 марта, мама Кати сумела отправить белый тюльпан. И вот в камере, на узеньком каменном подоконнике красовалось белое диво. Это был редчайший случай. Цветы приносили многие люди, но передавать их было запрещено. В этот же день Даша получила самую ценную для себя посылку. Ценную даже не потому, что там было море еды – хотя и это важно в условиях тюремной голодухи. Но среди теплых еще пирожков, бутербродов и термоса с борщом лежала записка, написанная маминой рукой: «Доченька, прости! Я была неправа. Ждем тебя с нетерпением. Береги себя!..» Как она не старалась, не могла сдержать слез. Давно Даша не чувствовала себя такой окрыленной. Будто здесь, на этом клочке сырого и вонючего бетона, у нее открылось второе дыхание. Пальцы бережно сжимали кусочек бумаги, который она готова была целовать и целовала на виду у всех, перечитывая вслух содержание записки. Это была еще одна победа.
Но самый урожайный на передачи день выдался 26-го марта. Катина мама снова проявила смекалку и передала сразу две записки. Одну нашли в шоколадке, а еще одна была написана в книжке Стивена Кинга. Карандашом, между строчек, торопливым бегущим почерком. “Доченька, держись! Мы все с тобой. Вчера в Минске был огромный митинг. На улицы вышло 45 тысяч людей. Люди пытались пройти к тюрьме. На проспекте Дзержинского была драка”. После этого минут пять камера ревела во все горло «Жыве Беларусь!» Девчонки стали проситься на прогулку: им очень захотелось увидеть небо. Несколько соседних камер тоже скандировали: “Гу-лять!” После долгих просьб и переговоров их все же вывели во внутренний дворик, похожий на бетонный колодец. Сверху – небо в клетку. Но все-таки — небо! Воздух! И надпись на снегу, вытоптанная теми, кто гулял до этого: “На улицах было 45 тысяч. Один парень погиб”.
В камере они долго обсуждали эту новость. Очень хотелось верить в первое и не верить во второе из написанного на снегу. И, пожалуй, впервые Дарья почувствовала ответственность за тех, кто вышел на улицы вслед за ними. Следующие три дня прошли ровно и спокойно, если можно, конечно, представить себе спокойствие в тюрьме.
Камерный быт стал более привычным. И Даша с ужасом поймала себя на мысли, что, если пробыть здесь еще хотя бы с месяц, такая жизнь уже не будет казаться аномальной. Однако в ночь с 29 на 30 марта ей стало очень плохо. Температура, судя по ощущениям, была под сорок, ломило все тело, на грудь будто камень навалился, дышать было тяжело. Когда среди ночи Петрович открыл окошечко, она приподнялась и единственное что сообразила сказать: «М-мне плохо!». Охранник впечатлился и предложил вызвать «скорую». Когда Даша все же нашла в себе силы отказаться, милиционеры принесли ей кружку кипятку, антигриппин и антибиотиков. Сочувственно смотрели из дверей, как она била зубами по краю кружки. И потом еще не раз в течение дня осторожно спрашивали: «Ну, как ты себя чувствуешь?» Катя все время поила подругу чаем и соком. Только к обеду 31 марта Даша немного пришла в себя.
Ближе к окончанию срока обстановка в «студенческой» камере излучала унылый оптимизм. Игры и рассказы о «майдане» изрядно надоели. Как надоел и тяжелый недостаток света. Вонючая параша в углу, грязный пол, недостаток воздуха – уже плохо. Но свет… этот прокуренный полумрак — вот что казалось самым ужасным. Потому что в камере невозможно долго читать, очень трудно писать. Через полчаса начинали слезиться и болеть глаза. Еще через полчаса болела голова. Книг Даше принесли достаточно и все -любимые. Крапивин, Короткевич и Булат Окуджава. Упорно, отирая слезы с горящих глаз, она перечитывала все без разбору. Чтобы было легче, старались по очереди читать вслух. Последние сутки проходили довольно-таки тяжело. Три раза они спрашивали у охранников, который час. Катя жаловалась, что она не выдержит эти последние несколько часов, что они тянутся бесконечно медленно. Девчонки слонялись по камере, сидеть уже никто не мог. Даша постаралась немного успокоиться и представить себе, что ее ждут еще пять суток. Как Юлю Каравайчик – удивительную по красоте и эрудиции девушку, с которой Дарья познакомилась даже не на Площади, а здесь, на «сутках», и которая второй день подряд лежала рядом с высокой температурой и кашлем, и грустно смотрела на нервное расхаживание по камере остальных. А под вечер девушки стали отключаться и засыпать — те, кто был на это способен. Сначала Катька ныла, что ни за что не сможет заснуть, а потом успешно свернулась под спальником и засопела. Многие планировали не спать, общаться до 3 ночи, но это оказалось тяжело. Когда охранники пришли их выводить, то были в шоке! Вся “палата” крепко спала, как будто никто и не собирался на свободу. Девчонок еле растормошили. Сборы в суматохе, прощание с грустной-прегрустной Юлькой, которой Даша оставила свой спальник. Через пять дней они договорились встретиться, чтобы вместе отпраздновать освобождение. Томное ожидание в коридоре, пока вернут изъятые вещи, оформление бумаг – пустая формальность, а время все равно идет. И прощальное слово начальника тюрьмы: «Ну, девчонки, до свидания, и дай Бог вам больше сюда не попадать!»
Они вышли на крыльцо с полной уверенностью, что встречать их в три часа ночи никто не придет. Большинство даже не передавали информацию друзьям и родным, чтобы не беспокоить их перед понедельником. Решили, что не спеша пойдут к метро, подышат, посмотрят, как встает весенний рассвет, пообщаются уже на свободе…Вокруг разлилась огромная глухая ночь, на фонарях висел сырой теплый туман, пахло свежей землей, дождем. Девушки остановились перед крыльцом: хотелось повернуться лицом к дверям, только что закрывшимся за ними, и спеть что-нибудь наподобие «Прекрасного далека». И вдруг из-за угла показались лампады и свечи — одна, другая, третья! Они двигались к ним и казались сияющим облаком. Потом Даша разглядела людей, которые их несли. Несколько десятков шли им навстречу. Плеснули голоса, крик, смех, плач. Бывшие обитатели «Крестов» оказались в самом центре толпы, обнимались со знакомыми и незнакомыми людьми. В глаза ударили вспышки фотоаппаратов. Незнакомый дедушка тряс Дарью за плечи и что-то говорил, затем протянул ей алую гвоздичку.
А потом Даша увидела среди толпы самых близких людей – своих родителей. Они стояли и смотрели на нее, и свеча освещала их лица очень ровным золотистым пламенем. Это было похоже на рассвет, который только-только начинался, после долгой и темной ночи.
… Их развозили по домам, как героев. Люди, которые приехали на машинах, бродили среди толпы и спрашивали, кому куда надо ехать, кого надо забрать. Незнакомые люди, приехавшие в ночь с воскресенья на понедельник, перед рабочей неделей, чтобы их встретить. Наверное, там, возле тюрьмы, впервые у Даши возникло новое ощущение, которое потом никуда не исчезло, как родник, который не мог пересохнуть даже в самую засушливую погоду.. Оно росло с каждым звонком близких друзей и далёких знакомых, которые с тревогой спрашивали, как она себя чувствует после тюрьмы, и не надо ли чем-нибудь помочь. Это чувство пробивало себе русло, когда она слушала новые и новые рассказы. Как в ночь захвата «городка» близкие поднимали друг друга с постели звонками и «SMSками», и к пяти утра уже никто из них не спал. Как друзья, знакомые и коллеги обрывали телефоны судов и тюрем, неимоверными усилиями пробивались в залы суда и на свидания. Ухищрялись передавать записки. Держали связь с правозащитными организациями и независимыми журналистами: информация распространялась со скоростью молнии. Подстраховывали, где могли, успокаивали родителей. Как люди 25 марта ходили «бодаться» с ОМОНом и стояли на Площади Калиновского живой цепью, взявшись за руки, пытаясь остановить военных, не дать им смять и рассечь толпу. Как вышли на улицы, сорок тысяч неравнодушных людей: кто-то из них был избит, попал в больницу или тюрьму.
Спустя несколько дней Даша поняла, что скользкий и темный лабиринт для нее не закончился. Скорее, наоборот, она только-только успела войти в него. С болью в сердце узнала том, что преподаватели заставляют одногруппников Тани Савельевой устроить над ней так называемый “товарищеский суд”. Чтобы принудить к нему студентов, грозятся разогнать группу и всех отчислить. «Ничего, мы им устроим “товарищеский суд”! Придем с цветами, плакатами, воздушными шариками, будем стоять, сколько понадобится. Спросим у преподавателей, помнят ли они еще такой «архаизм», как совесть» – решили девчонки, сидевшие с ней в одной камере. И они пошли. Устроив обструкцию всему деканату, сами едва унесли ноги от «черных людей». Менск в очередной раз захлестнула волна арестов. Сколько они будут продолжаться, Даша не знала. Но всепоглощающее желание бороться за правду еще больше одолевало ее, поддерживалось внутренними убеждениями и огромным стремлением быть сильной, не поддаваться ни на какие угрозы. В том, что они будут, она нисколько не сомневалось. Однако теперь Даша чувствовала поддержку со стороны не только отца, но и мамы, которая раскаялась перед ней за невольное участие в искажении результатов голосования на своем участке. Сила ее убеждений автоматически удваивалась. Теперь она воспринимала это как первый признак зарождающихся перемен.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Становится вдруг зябко и паскудно,
И чувство это некуда мне деть.
Стоять за убеждения нетрудно,
Значительно трудней за них сидеть.
(Игорь Губерман)
… Это уже не просто родник, это чувство. Оно как река. Чистая. Полноводная. Неудержимая. И она ширится с каждым человеком, который звонит и предлагает помощь. В окрестинских коридорах Даша разговорилась с омоновцем и он, вспоминая штурм, сказал: «Сначала вы хорошо держались, когда сцепились так крепко все вместе! Мы даже не знали, что делать, когда вы держались друг за друга». В его голосе сквозило невольное уважение и даже что-то вроде одобрения. Это была очень важная фраза, она позволила Даше многое понять. С того момента в ней лишь крепло ощущение: «Сцепка никуда не делась, мы держимся крепко, как никогда раньше. И значит, все в порядке. Я в сцепке. Как и там, когда мы сели на Площади: слева плечо, справа плечо, руки сомкнуты под локоть с соседями, сам вцепился в человека спереди, и кто-то так же крепко держит тебя сзади. И страх уходит: среди сомкнутых плеч ему нет места. Я — в сцепке. Только эта незримая сцепка больше и сильнее, чем на Площади. И она растет, крепнет, с каждым днем. Сейчас в ней еще не бОльшая, то достаточно большАя часть нации. Надеюсь, этот процесс уже не остановить. Критическая масса достигнута.
Цепная реакция пошла, но это была реакция не распада, а единения. Пусть медленно, пусть многие люди пока еще в растерянности и не знают что делать. Ничего, новое время откует новых лидеров. Главное — этот глухой гул подпольного протеста, который рвется наружу. Главное, что многие люди начали думать по-новому. Мы стали другими: и те, кто стоял на Площади, и те, кто стоял в очередях у тюрем. В этом главная наша победа…
«Тоталитаризм, как и разруха,- не в сортирах, а в головах. Тоталитаризм — это Пашкин отец, который слепо верит БТ. Это студент, струсивший и проголосовавший по приказу декана досрочно. Это начальник, который увольняет сотрудника, отсидевшего 15 суток, причем делает это не потому, что очень уж любит существующий режим, а из страха. Из этого слепого, темного, нерассуждающего страха, который воплощен в универсальной формуле: “как бы чего не вышло”.
Печально, но факт: Лагапов и лагаповщина в Беларуси — вполне закономерные явления. Тоталитарную систему не под силу установить одному человеку или даже группе людей. Для этого нужна ГОТОВНОСТЬ покорного большинства. Несвобода в стране начинается с несвободы и страха в душе отдельного гражданина. С готовности (и даже подсознательного желания) подчиниться, передоверить ответственность за себя, за детей и страну очередному “батьке”. С желания промолчать и не ввязываться. С привычки жить подлостью и рабским подобострастием, унижаться, трепетать перед начальством, «стучать» на коллег, трястись за свое драгоценное рабочее место. Но коль вся несвобода начинается с той, которая в голове, то справедлив и обратный тезис. Свобода тоже начинается в головах.
Там, на белорусском «майдане», мы обрели в первую очередь внутреннюю свободу. Когда я смотрела фотографии оттуда, поражалась, насколько у людей были счастливые, сияющие лица. Площадь освободила нас от страха. Сейчас, когда на меня пытаются надавить или запугать, я тут же вспоминаю черную живую стену вокруг лагеря, белую ледяную в «Крестах» — и понимаю, что вещи, которых я боюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки. Потрясающее, никогда раньше не испытанное ощущение внутренней свободы — вот главное, что мы вынесли для себя с Площади. Мы в сцепке, и она уже не распадется. Пусть нас было немного, но на каждого из нас приходилось по десять человек, которые не прошли кордоны, слегли с температурой, собирались прийти с утра. И как минимум по сто тех, кто носил на Площадь еду и горячий чай, готовил передачи, разбрасывал листовки, неделями не вылезал из Интернета, составлял списки задержанных. Кто писал стихи и песни. Публиковал открытые письма и заявления. А сколько на каждого из нас приходится людей, которые наконец-то начали думать, поверили в себя и свой народ?! Может, по тысяче? Сейчас Беларуси не столько нужен героизм, сколько элементарная человеческая Порядочность. Таким я вижу рецепт от тоталитаризма: сто миллиграмм Порядочности на душу населения. Ежедневно. Ежечасно. Порядочность — это способность отказаться от навязываемых нам правил театра абсурда и лжи. Способность сказать свое личное маленькое “нет” режиму. Не отчислять “политических” студентов и уговорить коллег этого не делать. Не увольнять сотрудников, побывавших на «сутках». Не писать заказных политических статей. И не устраивать над студентами так называемые «товарищеские суды». В наших партизанских условиях и фига в кармане — оружие. Если она крепко свернута. Народ белорусский — не быдло! Теперь я это точно знаю, и за таким знанием СТОИЛО идти на морозную нашу Площадь, а потом и в тюрьму. Как бы не обернулось это для меня, я СЧАСТЛИВА, что была там. Нам было ради чего стоять».
После послесловия
«Нас рабство меняло за долгие годы.
Мы гнулись, ломались, устали.
Свободны не те, кто дожил до свободы,
А те, кто свободными стали».
Игорь Губерман
… Побыв пару дней дома, в Калинове, Даша снова возвращалась в столицу. На той самой «кругосветке», к которой уже привыкла за четыре года своего студенчества. Старые советские вагоны медленно, со скрипом, раскачивались среди болот, лугов и речных разливов, унося с собой свежее дыхание апреля. Хоть весна в этом году наступила непривычно поздно, ее торжествующая постать все смелее и уверенней вторгалась в заснеженную белорусскую обитель, растапливая и разрушая толстые ледяные заторы, согревая улицы и дома первыми теплыми лучами. Они быстро растворяли остатки серого твердого снега, увлажняя землю, а свежий весенний ветер столь же скоро забирал с собой лишнюю влагу и уносил ее в неизвестном направлении. Однако в вагоне, в котором ехала Даша, по-прежнему было душновато, и лишь частые остановки поезда вносили в него энную порцию утренней весенней свежести. Даша редко засыпала в дороге, а если и задремывала, то, как правило, ненадолго. Но в прошлую ночь она почти не сомкнула глаз, рассказывая маме о том, что ей пришлось пережить за последние дни. Потому ближе к Менску сон все же одолел ее.
И снилось Дарье, будто она попала в глубокий каменный лабиринт, выход из которого был наглухо замурован. Со всех сторон исходил ужасный холод, стены были скованы льдом, как в морозильнике. Навстречу попадались какие-то люди, совершенно ей незнакомые. Вместе они ходили туда-сюда, по бесконечным коридорам ледяного лабиринта, тщетно старясь обнаружить выход. Но всякий раз коридор упирался в стенку, и им приходилось возвращаться обратно. Это было похоже на погоню, погоню за светом, который виднелся где-то вдали, но расстояние до него нисколько не сокращалось, даже, наоборот, увеличивалось. У одного из застрявших в лабиринте был топор, и он предложил разбить лед: возможно, где-то под ним скрывается выход. Большинство в это не верили или опасались, что, ударив по льду, они будут затоплены водой и уже никогда отсюда не выберутся. Стали думать, как приспособиться на ночлег, как приготовить еду без огня. Но огромная ледяная глыба все больше заполоняла собой пространство, оставляя людям все меньше шансов на спасение. Тогда человек с топором на свой страх и риск рубанул по самому, как ему казалось, тонкому месту. И внушающая страх ледяная стена рухнула в одночасье, как карточный домик. Почва под ногами стала мягкая-мягкая. Вода хлынула со всех сторон. Но впереди открылся тоннель, совершенно сухой, который заканчивался далеким светло-белым пятном. Даша увидела массу людей, выползающих из болотной трясины и идущих к белому, будто чистый лист бумаги, свету. Постепенно он становился ярким, как огонь, скорее красным, чем оранжевым или желтым. Он нисколько не обжигал, зато излучал неувядаемое тепло и ни с чем не сравнимую, неистовую благодать. Ближе к выходу свет снова казался белым, но уже не таким ярким, а, наоборот, мягким, умиротворенным и торжествующим, как звонкое дыхание весны…
About the Author
