Где-то после трех ночи прошел слух, что всех журналистов оттеснили на пятачок между Дворцом Профсоюзов и Проспектом Скорины. Там была инсценирована драка. Все чаще музыка прерывалась призывами стоять крепче и держать кольцо: “Провокация! Молчим! Не отвечаем! Все, кто спит в палатках, выходите и становитесь в кольцо!” То на одном, то на другом краю начинали скандировать: “Мол-чим! Мол-чим!” А потом вдруг упала тишина. Полнейшая. Страшная. Музыка снова оборвалась, и тысячная толпа застыла в таком молчании, что были слышны лишь отдельные растерянные голоса. Обитатели городка стояли и смотрели, как на Площадь медленно, по одному, выезжают бронированные автофургоны с зарешеченными окнами, — “автозаки”, как называли их в народе, и окружают плотным кольцом. Кто-то крикнул в микрофон: “Все мужчины — в оцепление, все девушки — на середину круга”. Катя, работавшая в это время на кухне, с отчаянным лицом кинулась в цепь, стала хватать людей за руки, делать третью цепочку. Даша рванула вслед за ней, но кто-то из парней с руганью схватил ее за шиворот и толкнул обратно в центр: “Дура! Тебе что — жить надоело?”. Через минуту она увидела, как между «автозаками» появились омоновцы. Очень быстро, в полнейшем молчании, они окружили лагерь. Экипировка — как для боев с террористами: тяжелые бронежилеты, шлемы, руки и ноги в защите, дубинки, газовые баллончики. У Даши от страха защемило в горле.
Так вокруг лагеря вставала сплошная черная стена. Они стояли лицом к лицу с защитным кольцом, в метре-двух от внешней цепочки. Стояли, молчали, а некоторые язвительно улыбались. Кольцо не дрогнуло! Длинноволосые студенты, преподаватели-интеллигенты средних лет, пожилые люди, менчане рядом с москвичами, парень из Екатеринбурга в одном строю с украинцем из Львова — все они стояли молча, глядя в лицо омоновцам. Кто-то пытался скандировать: “Міліцыя з народам! Міліцыя з народам!”Женщина из штаба Маркевича кричала в микрофон: “Дзеткі! Трымайцеся! Вы ўсе — мае дзеці! Трымайцеся мужна! Міліцыя! Што вы робіце?! Не пралівайце крыві! Гэта ж дзеці! Гэта ж лепшыя дзеці нацыі!” Черная стена стояла. Они ждали команды. Кто-то закричал в микрофон: “Садитесь на землю! Сцепляйтесь за руки!”
Кто-то взял Дашу за плечо, слева и справа она сцепилась под локти с какими-то девчонками. Опять стало тихо. Даша вспомнила, что не залила мангалы, полные горячих углей, и ей стало страшно: а вдруг кто-нибудь туда рухнет лицом или руками? Пыталась вскочить, чтобы залить мангал, но сидящие рядом удержали ее, сказали: «Вот-вот начнется! Сиди тихо!»
Ее колотила сильная дрожь, дышалось с трудом, сквозь стиснутые зубы, чтоб не расплакаться. В этот момент кто-то крикнул: “Мы уходим! Пропустите нас!” В унисон люди стали скандировать: “Мы-у-хо-дим! Мы у-хо-дим!”. Ноль реакции… И вот, стена двинулась, омоновцы стали хватать парней из внешнего кольца, пытаясь вытягивать их по одному из сцепки. Сперва у них ничего не получалось! Люди цеплялись за руки, за одежду. Потом из первой цепочки сидящих вскочил парень, с размаху саданул кулаком по голове соседу, схватил того за шиворот и потянул к «автозаку». Тут и понеслось: людей из оцепления вытягивали по одному, кого-то били дубинками, кого-то кулаками, кого-то просто волокли к машинам. Оцепление редело на глазах. Кто-то закричал, когда перевернули мангалы. В центре лагеря уже оставались почти одни девушки. Омоновцы шли по палаткам и забирали продукты. Толпа пыталась отступать к проспекту. Даша рванула вслед за толпой, безуспешно пытаясь увидеть хоть кого-нибудь из знакомых. Уже на проспекте ее крепко схватил повыше локтя омоновец в черной форме.
Он повел девушку к «автозаку», ближайшему ко Дворцу Профсоюзов со стороны проспекта. Даша не сопротивлялась, понимая, что от этого будет только хуже. А он вел ее под руки слегка растерянно, будто ждал чьего-то приказа. Она оглянулась на растоптанный лагерь, где полегли все палатки, где остался ее рюкзак и термос. Прямо напротив «автозака» стояла цепь милиционеров. А из-за их плеч – виднелись яркие вспышки камер! Там были оттесненные журналисты, они стояли вплотную к милиции и снимали поверх плеч. Даша даже подумала вырваться и побежать прямо на камеры, попытаться пробиться к журналистам. Потом решила, что не надо: очень вероятно, что ее поймают и изобьют, если не здесь, то позже, не под камерами.
Она просто стояла и смотрела. Ей хотелось крикнуть им: снимайте, снимайте и показывайте, какие мы на самом деле! Показывайте только правду. Покажите нас людям. Пусть знают, что мы не отморозки и не откованные из стали герои. Обычные люди, как любой устроившийся на диванчике перед телевизором, из той же плоти и крови. Ваши соседи, коллеги, друзья и родственники! И нам было страшно до тошноты, и нам становилось плохо сутки за сутками на морозе, но мы все равно стояли до конца. И ни о чем не жалеем.
Когда ее уже стали заводить в автозак, Даша спросила омоновца, который вел ее: “И тебе не стыдно? Ты же видишь, что мы не алкоголики и не наркоманы. Ты по возрасту мог бы быть моим братом”. Он не знал, что ответить. Ощетинился и пробормотал что-то неразборчивое.
В автозак народу напихали столько, что можно было не бояться упасть в обморок от духоты — все равно падать было некуда. Кто-то молился, кто-то пел “Магутны Божа”, несколько человек, в основном, девушки, тихо паниковали, но их успокаивали. На лавочках сидели по очереди самые слабые, кому было плохо. Кто-то в конце фургона, подальше от спецназовцев, умудрился позвонить на радио “Свобода”. Мы старательно заглушали звонящего песней и разговорами. Время от времени омоновцы принимались орать: “Так! Поймали тишину! Молчать! А то будете сейчас по автобусу летать! У кого увижу телефон — кровью с…ать будете! Эй ты, дед, руки поднял! Чтоб я видел твои руки!”
Потом автобусы куда-то свернули, еще раз свернули. По крыше и окнам заскребли ветки.
Незнакомая женщина в панике крикнула: в лес везут!
— Ага, стрелять вас будем,- ухмыльнулся один из охранников.
Но кто-то сориентировался: наверное, привезли в спецприемник-распределитель на улице Окрестина. Когда приехали, снова был крик: “Так! Выходить по одному! Лицом к стене!”.
Дарью вывели одной из первых на этот белый, белый дворик. Грязно-белый снег, грязно белые стены. Прожекторы сильно слепили глаза. Белые лица, огромные растерянные глаза людей. А небо стало черным, и в нем не было больше звезд. Черные тени плясали на белых стенах, черная форма ОМОНа вокруг. Люди выходили молча, слышен был только ор “бойцов”, как перекличка, между собой: “Суки вонючие, революции им захотелось! Да от них воняет, как от бомжей! Алкаши, фу, сивухой несет! Наркоманы! Бомжи! Шлюхи!
Всех вас надо над одной ямой расстрелять и закопать!”
“Руки к стене!”- выкрикнул один из конвоиров и грубо толкнул Дашу к белой стенке, такой холодной, что казалось, будто руки к ней сейчас примерзнут. Сзади “в затылок” поставили еще кого-то, а справа стоял молодой парень, ее ровесник. “Стоять! Не оборачиваться! По сторонам не смотреть!”. Даше снова стало страшно. Стоя лицом и руками к стене, она чувствовала себя полностью беззащитной. Спина и шея каменели от напряжения.
Может, она бы и заплакала сейчас в этом белом дворике. Но ее удержали от слез три вещи. Первая из них — сухая белая ярость, твердо сводящая скулы. Не та, от которой багровый туман перед глазами, а та, от которой мир приобретает небывалую резкость, слова становятся холодными, а взгляд сосредоточенным. Вторая ценность- это были слова молитвы, которые она твердила. Глядя в белую стену, на черную тень, повторяла упорно, еле шевеля губами. Все два часа. И стоять от этого становилось легче, сердце колотилось спокойнее. А третий стержень — неистовое, огромное желание запомнить всё, что творится вокруг, каждое слово, интонацию, каждый удар. А потом выйти из тюрьмы и рассказать всем, знакомым и незнакомым, в Интернете, в прессе, да просто на улице и в автобусе, рассказывать, пока не иссякнут желание и голос.
«Да, физически они сильнее, несоизмеримо сильнее меня, — думала Даша. Но слово тоже оружие, зачастую еще более сильное, чем дубинки». И она смотрела, слушала, запоминала. Как омоновцы подошли к мужику усатому, русоволосому, в защитной куртке, стоявшему у стены. Один из них этак буднично сказал: «Ну что, старый знакомый? Сейчас мы тебе покажем, что мы ОМОН, а не кучка п…ов». И коротко, без замаха саданул его в живот. Даша повернулась и смотрела, пока на нее не рявкнули: “Лицом к стене!”. Но лицом к стене, когда слышишь только отвратительные глухие звуки ударов, было еще страшнее. С другой стороны гоготали, видимо, проверяя документы у украинца. “Что, хохол, своего сала мало было, к нам приперся. На револю-юцию!” Потом стали издеваться над каким-то стариком: “Смотрите, старикан-то обмочился! Обделался! Ха-ха! Куда тебе, дед, на митинг, все штаны мокрые! Смотрите, старичок обделался”. Рядом омоновец сказал парню тихо, почти ласково: «Что, прозрачное стекло, хочешь в страну вечной охоты?. Видать, обсмотрелся какого-то дерьма по телевизору». Пару раз кто-то из спецназа, видимо, офицер, выходил на крыльцо и орал: “Ну что, уроды, “жыве” ваша Беларусь? Не слышу ответа!” Все молчали, понимали, что провоцирует. За эти дни они отлично натренировались не отвечать на провокации. Так поступали не все омоновцы. Были такие, которым все это было явно не по душе: они просто молчали или даже вступали в нормальный разговор. Быть может, понятие “воинская честь” все же не окончательно стало пустым звуком в Беларуси. А может, есть просто человеческие ценности, которые не сломить даже спецназовской муштрой?
Спустя два часа, переписав фамилии и отобрав паспорта, задержанных стали группками заводить вовнутрь здания. Там, в коридорах, они высматривали знакомые лица, передавали известия, пытались втихомолку позвонить родным на мобильники. Под конвоем омоновцев Даша увидела Олега Иваненко: он еле переставлял ноги, лицо темное, губы плотно сжаты. По всему было видно, что Олега жестоко избили. Она подмигнула ему и сказала «Держись!». Затем наступила небольшая пауза, и «палаточники» могли даже немного поговорить со своими охранниками. Это был редкостный случай — понять, как мыслят и чувствуют те, кто оказался по другую сторону баррикад. Десятки раз Даша отвечала на одинаковые расспросы конвоиров: «Нет, денег нам никто не платил. Нет, спиртного и наркотиков в лагере не было. Да, многие из нас имеют красные дипломы престижных вузов и хорошую работу». В глазах у многих охранников читалось удивление: «Тогда зачем вы туда пошли?!»
Она снова и снова говорила о лжи, фальсификациях, тоталитаризме. О правах человека и экономике. О том, что нельзя мириться с нарушением закона и исчезновением людей. Реакция была самая разная. Одни пытались заткнуть ей рот, другие молча слушали, третьи принимались спорить. Один омоновец выдал сермяжную правду по поводу выборов:
— Ну, понятно, что 20-25 процентов Лагапову приписали. Но ведь на самом деле процентов 60 за него проголосовали, а это большинство! Другой охранник сказанул еще круче. После дашиных слов о том, что антинародный режим рано или поздно рухнет, и пусть тогда они вспомнят мои слова, этот парень лет двадцати четырех на полном серьёзе ответил:
— Ну, если это произойдет, я уйду из милиции и в следующий раз сам стану рядом с вами на Площади!
У одного из охранников Дарья спросила:
— А если завтра на Площадь выйдет сто, двести тысяч, и вам прикажут стрелять в людей, — вы будете стрелять?
— Да, я выполню приказ.
— Сомневаться не будете?
— Нет.
Часов в десять утра Дашу, наконец, завели в кабинет — составлять протокол. Там этих писарей милицейских было больше десятка, и каждый трудился под завязку. У Даши спросили только имя, фамилию, где учится или работает. Дальше протокол писался со слов омоновца, который ее привел. Тут она впервые узнала, что, оказывается, к ней два раза подходили сотрудники милиции и вежливо просили покинуть Площадь, а потом еще персонально предупреждали. А она в ответ махала руками и кричала «Долой Лагапова!»
В протоколе она, естественно, написала, как все было на самом деле, но это, похоже, никого не впечатлило.
— На Площади были?
— Была!
— Тогда подписывайте!
После протоколов у всех задержанных отобрали сумки, мобильники и затолкали в большую камеру с двухэтажными нарами. Несколько часов, которые они там сидели, люди лихорадочно рассказывали друг другу все, что они видели и слышали на Площади Калиновского, жадно слушали друг друга. Здесь Даша встретила Катю. Обрадовавшись, что они снова вместе, девушки обнялись и расцеловались. Больше всего Катю пугала даже не тюрьма, а перспектива быть отчисленной из университета. Девушки и парни ее успокаивали. Мол, не ты одна такая. Столь большое количество сразу не исключат. Да и поляки уже пообещали, что будут принимать на учебу всех белорусских студентов, кто пострадает по политическим мотивам.
Там же, в «Крестах», Даша впервые услышала историю о неком секретаре СРМ. Утром 23-го он, вполне поверив сообщениям телевидения и радио, в искреннем возмущении приехал на Площадь посмотреть на “гнусных уродов”, “окуренных отморозков”. И чем-то не понравился товарищам из спецназа. Когда ему заламывали руки, он орал: “Что вы делаете?! Да я же секретарь СРМ! Да я же за Лагапова голосовал!”. Однако ни милиционеров, ни судью, это особо не тронуло. Дали ему 10 суток и отправили сидеть в камеру с “политическими”. Ребята старались относиться к нему терпимо и с пониманием: все-таки их много, и они все вместе, а он один… Но, говорят, было ему всё-таки очень неловко.
Где-то после обеда (в смысле, обеденного времени, потому что кормить задержанных никто не стал) лязгнул в двери замок.
— На выход! Всем стать лицом к стене!
Странно, но после какого-то раза перестаешь воспринимать такие вещи как нечто неестественное, отвратительное. Психика, спасая свою целостность, быстро адаптируется к ненормальным условиям. Командуют — становишься. Хотя одновременно пугаешься своей тупой готовности подчиниться – подумала Дарья.
— Сейчас мы вас отведем в автобусы!
— Куда вы нас везёте? – последовал вопрос
— Куда-куда? На суд! – такой же короткий был ответ.
Как только автобусы отчалили от «Крестов», за ними тут же устремились с десяток машин и «бусиков», в которых ехали журналисты, родственники и близкие друзья задержанных. Среди них многие узнавали своих.
— Там моя мама! — отчаянно закричала, вскакивая на ноги, девчонка-первокурсница. Ее звали Таня Сакович, и в палаточном городке она была с первого дня. Автобус тут же взорвался всеобщим криком. Ребята повскакивали, стали колотить ладонями по стеклу, махать руками, почти не обращая внимания на неистовый рев омоновцев. С улицы прямо под колеса кто-то бросил цветы. Мелькали фотоаппараты и камеры. Среди этой «группы поддержки» Даша увидела немало знакомых. «Погоня» ровно шла за автобусами через весь город. Когда несколько раз останавливались на красный свет бок о бок с городскими автобусами, ребята пытались как-то просигнализировать пассажирам, махнуть рукой. Бесполезно. Погруженные в себя, безразличные люди, непонимающие лица. Как будто они живут в каком-то другом городе, как будто не их коллег, знакомых, сограждан молотили вчера на Площади – подумала Даша. Но стоило ей взглянуть на колонну, неотступно следовавшую за нами, тоска и страх сразу же отпускали.
Потом был суд. Или судилище, как называли его задержанные. Невыспавшиеся, голодные, они собирали оставшиеся силы и готовились выступить в свою защиту. Однако их сперва по очереди отвели в какие-то очень тесные коморки-карцеры, два на два метра, без окна, с единственной деревянной лавочкой. В каждую набилось по шесть-семь человек. Там продержали часа три, в полном неведении: не сообщали даже, где они находятся. Как потом оказалось, это был изолятор временного содержания на Староборисовском тракте. Несколько человек, включая Пашку Щигалкина, стали требовать адвоката. На что всякий раз следовал примерно такой ответ. «Государственным преступникам адвокат не положен. Вы не в Америке».
Впервые столкнувшись с обычаями и нравами пенитенциарной системы, Даша воочию увидела, насколько она противоречит задекларированным в Конституции основам правового государства. На этих стенах словно написана была ее суетливая вороватость, подлая скрытность, привычка к вечной лжи. Обман, обман и еще раз обман. Чем-то все это напоминало похищение: невозможно ни позвонить родным, ни узнать, куда тебя привезли. Лишь спустя две недели Даша узнала, что родители в тот день посмотрели новости на белорусском телевидении и, услышав официальное сообщение, что всех девушек с Площади отпустили домой, успокоились. Свято уверовали, что их дочь уже дома, пытались дозвониться ей на мобильник. Только вечером, когда связаться никак не удалось, отец стал звонить старым приятелям в Менске и уже через них узнал, что Даша в тюрьме, и что сегодня ей вынесли наказание в виде административного ареста. А сколько родителей, братьев сестер, мотались по всему Менску в надежде узнать, где находятся сейчас их родственники…
Суды над арестантами проходили быстрее, чем заняло время ожидания. На рассмотрение одного дела уходило максимум пять-семь минут. Судья зачитывал милицейский протокол, потом задавал вопрос свидетелю, коим выступал сотрудник милиции, задержавший подсудимого: все ли было так, как записано в протоколе — тот, естественно, подтверждал. Затем судья спрашивал самого задержанного: согласны ли вы с обвинением? Получал отрицательный ответ и… с чистой совестью выносил решение — административный арест. Даша и Катя получили по десять суток. Кто-то больше, кто-то меньше. Но во всех этих наказаниях просматривалась некая общая конвейерная сущность. Отчетливо читалось, что выносились они не судьями, а Системой, в которую были прочно впаяны те, кто призван служить лишь закону и вершить правосудие.
Даша никогда не забудет выражение лица Нины Волочко – судьи Советского районного суда города Менска, которая отправляла ее и Катю на десять суток за решетку. Оно показалось ей суровым, полным безразличия. На нем явно было написано: говори, что хочешь, а получишь то, что предписано сверху. Потом, уже сидя в камере вместе с девушкой Машей Юркевич, Даша узнает, как ту пыталась защитить сестра, которая бросилась в ноги судье и стала умолять Нину Артемьевну отпустить Машу: говорила, что дома у них осталась матушка больная на сердце, и она может не выдержать удара. Но судья была неумолима и отмерила Маше семь суток. После чего так же нарочито-безразлично сказала: «следующий»…
About the Author
