Двадцатого марта был понедельник. Обычный рабочий день. Студенты в перерывах между лекциями только и говорили о выборах и поствыборной ситуации. Пытались прогнозировать, что же будет дальше. Активисты «Молодой Беларуси» настойчиво предлагали не сидеть, сложа руки, а сразу после занятий идти на площадь. Но подобные настроения разделяли далеко не все. В дашиной группе из 25 человек только восемь выразили стойкое желание пойти на вечерний митинг. Пятеро отказались категорически, остальные колебались. Олег Иваненко носился по аудиториям и убеждал ребят встать под знамена протестующих, говорил, что такого шанса теперь может и не быть. На удивление никто из деканата ему не препятствовал. По-видимому, там тоже царила полная растерянность.
Однако и сами агитаторы толком не знали, что же будет происходить вечером на Площади Калиновского. И вообще, пустят ли на нее демонстрантов? Ведь власть наверняка успела оправиться от вчерашнего шока и готова предпринять все меры, чтобы не допустить начала массовых акций протеста.
Видимо, чудеса иногда случаются. Вопреки всем ожиданиям, вход на площадь не был заблокирован спецназом. Лишь небольшие группки людей в черном вальяжно прогуливались по площади и вокруг нее. Возможно, власть просто не хотела омрачать себе жизнь, упиваясь очередной «элегантной» победой. А может, не верила, что у «врагов» хватит сил ей противостоять. Но митинг начался, как и планировала оппозиция, ровно в восемь вечера. Народу пришло чуть меньше, чем вчера. Но тоже немало. Тысяч 20 было наверняка. Все, затаив дыхание, ждали, что скажут лидеры демсил. За весь день Олег несколько раз звонил в штаб Маркевича, хотел уточнить план действий. Но никакой информации не поступало. Ничего не прояснилось и на митинге. Выступающие снова принялись говорить о фальсификациях, о массовых нарушениях в ходе вчерашнего голосования. Но конкретных фактов почти не называли.
Молодые активисты, однако, так и не дождавшись указаний от старших товарищей по демократической коалиции, сами проявили инициативу и заготовили сюрприз… в виде палаток. Даша была в числе первого десятка молодых менчан, которые под светом телекамер и блицами фотоаппаратов начали ставить палатки. В прозрачно-синем небе в это время рождались первые искры звезд. Сразу же после речи Маркевича включили музыку, и над огромной площадью поплыл, печальный и строгий, Полонез Огинского “Развітанне з Радзімай” со словами на белорусском языке. Многотысячное собрание подпевало тихо, торжественно, как будто это был гимн Площади. Именно тогда внутри у Даши что-то сломалось и ушло. Горло сдавило тугое рыдание. Запрокинув голову, глядя сквозь пелену слез в высокое небо, слушала она слова, как будто написанные про них, первых белорусов, поборовших в себе страх перед лицом жестокой диктатуры.
Ростань на ростанях краіны,
Раніць думкі шлях абраны,
Прагне сэрца ў родныя мясціны,
І радзімы вобраз ажывае растрывожанаю ранай…
Зноў
Залунае наш штандар,
Палыхне ўначы пажар,
І паходнаю трубой
Зноў пакліча нас з табой на мужны бой мая краіна —
Край адзіны,
За яго ў выгнанні
Шлях вяртання,
Шлях змагання.
Это была не просто песня — она звала и просила. Ее тонкие и одновременно решительные звуки носились по Площади, словно напоминание о героическом прошлом всех людей, для которых судьба их родины никогда не была чем-то отвлеченным, неестественным, но которые готовы были безо всякого пафоса пожертвовать чем-то своим, самым сокровенным, для общего, как им казалось, блага. Сейчас, в эти минуты, Даша Стрельцова и сотни, тысячи таких же молодых людей, и тех, кто был постарше, пели этот гимн, приглушенно смотря в полузимнее небо, а также на бледнокаменные лица своих оппонентов в черном. И верили в то, что справедливость восторжествует, что победа рано или поздно будет за ними.
После Полонеза что-то еще говорили на ступенях Дворца профсоюзов. Но главные события происходили уже не там, а в самой гуще народа. Когда люди внезапно раздвинулись, освобождая место, на асфальте уже стояли первые палатки. Из толпы вдруг выскочили крепкие ребята с толстыми невыразительными лицами, в черных шапочках. Они остервенело топтали палатки ногами, ломали дуги, пытались ударить тех, кто ставил эти хрупкие домики свободы. Действовали очень слаженно и четко. Завязалась первая схватка. Что-то людям удалось вырвать из рук, но большинство вещей «правоохранители» унесли. К счастью, это была лишь первая партия. Потом люди просто встали стеной, крепко сцепились за локти, друг за друга и никого не пускали внутрь. Тех, кто пытался прорваться, оттесняли плечами. А провокаторов, комитетчиков в штатском было много. Они стайками стояли вокруг. Некоторые цепляли значки, “за свободу” (они были у многих демонстрантов) и пытались втихую влиться в оцепление. И вот, за этой живой стеной несколько человек, включая Дашу Стрельцову и Катю Линцевич, разбили свои палатки.
Сперва девушки прятали лица под капюшонами, потому что множество видео- и фотокамер целились им прямо в глаза. Но потом договорились дружно снять капюшоны: все равно, мол, дело уже сделано и обратной дороги нет. Они поставили палатки, расстелили коврики и сели на них. Вот тогда Дарью впервые за два дня начало трясти. Пришло осознание того, ЧТО они сделали. И что вся предыдущая жизнь, возможно, в этот самый момент уходит песком сквозь пальцы. Вся! И учеба в престижном вузе, и работа в газете, и интеллектуальные игры… И родители, и друзья, и книги. И так полюбившийся Даше за три с лишним года Менск. И Беларусь… и, возможно, свобода. Она старалась прятать слёзы под капюшоном, чтоб не видели журналисты. Некрасивое это зрелище, когда человека трясёт от рыданий. Потом успокоилась: что сделано, то сделано. В самом деле, стоило ли читать в детстве такие хорошие книги и слушать такие хорошие песни, чтобы потом в жизни оказаться “не при чем”? Даша взяла телефон и принялась обзванивать друзей и знакомых, которых не было в тот момент на Площади. Не для того, чтобы похвастать, какой она совершила подвиг. А для того, чтобы призвать их на эту Площадь — почувствовать атмосферу, царившую здесь. Ведь почти все они разделяли идеи, ради которых люди решили стоять здесь как минимум до утра.
Ночью к палаточному городку стали приходить люди с продуктами и термосами горячего чая. Это были, как правило, пожилые женщины и мужчины из ближайших домов. Пройти вовнутрь с самого начала было непросто. Чтобы не дать народу поддержать «городок свободы», милиция задерживала на подступах любого, у которого обнаруживала термос, еду или спальник. Но люди как-то они умудрялись проникнуть. Две пожилые женщины притащили три термоса с горячей водой. Они целовали обитателей городка и обещали, что будут молиться за них. Ближе к утру пришел совсем старый дедок с мятым целлофановым пакетиком. В пакете оказались вареная колбаса и хлеб. “Простите, что так мало: это все, что было в холодильнике” – сказал дедушка и ушел со слезами.
Тем временем, вокруг живого оцепления «палаточников» милиционеры выставили свое – куда более мощное. Пробиться сквозь него, как в ту, так и в другую сторону, становилось все труднее. За ночь более ста человек с термосами и сумками, пытавшиеся пронести их на площадь, были арестованы – с традиционной формулировкой «за мелкое хулиганство». Среди «хулиганов» были как юноши и девушки, так и зрелые граждане: на следующий день судебный конвейер отмерял кому пять, кому семь суток, кто-то отделывался штрафом. Такая же участь постигла многих ребят из лагеря, кто хотел сбегать в туалет или домой за теплыми вещами.
…Когда музыку на площади выключили, люди начали петь песни. Одной их первых они спели “Прекрасное далеко”. Какие-то радиожурналисты подставили микрофон и записали.
У Даши от холода сорвалось горло на словах :”Слышу голос, голос спрашивает строго:
А сегодня что для завтра сделал я ?”Эту песню, в окружении людей, закрывающих территорию свободы своими телами, Даша постараюсь запомнить. Как и весь этот вечер – первый вечер настоящей борьбы против мерзкой лжи и грязной политики, за чистоту и за правду. Потом они пели “Перемен”, “Группу крови”, “Звезду по имени солнце” Цоя. И “Просвистела” ДДТ. Пели “Атлантов” Городницкого, “Книжных детей” Высоцкого, “Идиотский марш” Медведева. Пели “Крылатые качели”…Это был их протест против диктатуры, против фальсификации выборов и исчезновения людей, избиения журналистов. Против страха и террора. Против авторитарного режима, хватающего общество за ноги из своей, казалось, глубокой могилы. Вскоре песни закончились, и лагерь погрузился в ночную тишину, срываемую иногда затворами теле- и фотокамер. Даша и Катя заняли свои места в общей палатке. Кроме них, в ней было еще три девушки – все студентки столичных вузов. Стали знакомиться. Каждая вкратце рассказывали о себе, о том, что привело ее на Площадь.
Олег Иваненко, которого избрали начальником лагеря, все ходил и шутками подбадривал малость приунывших девчонок, которым, чтобы не сидели без дела, он поручил разносить еду и горячий чай. В центре лагеря, среди палаток они положили туристические коврики. На их середину сначала складывали продукты и теплые вещи. Потом их стало много, для складов специально выделили две палатки. Когда Даша разносила по рядам горячий чай, кто-то подарил ей два букета цветов-ирисов. Рядом с цветами поставили икону, которую Катя предусмотрительно взяла из дома. Возле неё установили две зажженные свечки. Старались эту середину держать в порядке, убирать оттуда мусор. Все-таки икона…
По государственному телевидению потом расскажут, что среди «палаточников» было много пьяных, а в термосах им приносили пиво. Оно и выдумано-то было коряво: ну какой дурак на морозе в три часа ночи будет пить пиво, а не горячую воду? Впрочем, такие выдумки они предвидели. Поэтому в палаточном городке и вокруг него был полнейший сухой закон. Все прекрасно понимали: упаси Господь хоть каплю спиртного — тут же заснимут и ославят алкоголиками. Периодически народ принимался скандировать : “Я СУ-ХОЙ ! Я СУ-ХОЙ!”
Александр Маркевич с женой всю ночь провели на ступеньках Дворца профсоюзов, часто спускались и приходили к палаткам. Кандидат в президенты называл этих людей настоящими героями, благодарил их за то, что не побоялись бросить вызов жестокой системе власти. «Что будет дальше?» — спрашивали они у Маркевича. Тот старался не лукавить и говорил с ними откровенно:
— Сейчас вы видите, что силы слишком неравны. Многие белорусы, особенно здесь, в Менске, понимают нашу правоту и готовы нас морально поддержать. Но не могут переступить через себя. Через свой страх потерять работу, личное благополучие. Вы своим примером, своим мужеством и решительностью, приближаете тот день, когда Беларусь станет по-настоящему свободной страной. Того, чего добились другие народы Европы, и мы обязательно добьемся. Думаю, что это произойдет очень скоро. Да, я знаю, нас многие обвиняют в отсутствии единства, в превалировании личных амбиций над идеями свободы. Обещаю вам, что приложу все усилия, чтобы изменить ситуацию. Здесь, на этой Площади, мы начнем создавать общественное движение «Свободная Беларусь». Его поддержат все, для кого идеи свободы, права человека являются основополагающими, без чего они не мыслят дальнейшее развитие нашего общества и государства. И я нисколько не сомневаюсь, что и у нас сила права будет стоять выше, чем право силы. Гораздо выше. Благодаря вам. Вашей воле и вашей смелости. Спасибо вам, дорогие мои…
Впрочем, долго говорить было трудно из-за необычайного холода. Даша все время думала, каково сейчас тем, кто стоит в оцеплении. Три кольца по всему периметру лагеря закрывали его, в том числе и от ветра. Несколько десятков парней и взрослых мужчин стояли в плотном кольце на морозе всю ночь, некоторые по 12-14 часов, никуда не уходя и даже не двигаясь с места! Человек двадцать-двадцать пять умудрились как-то прорваться сквозь милицейские кордоны на территорию лагеря. Они приносили с собой одежду, спальники, продукты и сами готовы были составить смену тем, кому утром нужно было идти на работу или учебу. Один парнишка буквально убежал из дому, поссорившись с родителями, которые явно не разделяли его желания встать на сторону «революции». Он был легко одет, в одной курточке, и едва мог говорить. Девушки поили его горячим чаем, растирали ему руки, на которых не было даже перчаток. Чуть позже протестующим пришлось решать еще одну проблему – туалет, как это ни прозаично.
Конечно, многие люди из ближайших домов пустили бы их к себе. Проблема в том, что туда было не пройти. Вокруг оцепления стояли люди в штатском и СОБРовцы, которые заблокировали все входы-выходы. На прилегающих к площади улицах уже стояли целые “караваны”- фургончики для заключенных, автобусы с ОМОНом. Стоило только отойти недалеко, и тут же рискуешь стать их «пассажиром». Долго думали, как выйти из положения. Помог один парень, диггер. Практически голыми руками он вскрыл канализационный люк, с краю, ближе к дороге. Над люком поставили палатку, прорезали в ней днище. Сначала из люка сильно несло. Даша ободряюще завопила окружающим: “А вы думали, революция пахнет розами?” И нырнула в палатку.
Рассвет они встречали очень радостно. Как выпускники школ встречают рассвет на заре своей взрослой жизни. Во-первых, потому, что с наступлением утра становилось хоть чуточку теплее. А во-вторых… Это было почти фантастикой! Что их всех не разогнали в первые же часы, не погрузили в «автозаки» и не увезли в известном направлении. Что они провели на Площади всю ночь и смогли встретить рассвет на этом крохотном островке свободы. Все начинается с малого. Но первая победа над режимом уже одержана. Однако и их силы были на исходе. Многие не выдерживали и уходили спать, а подкрепления почти не было. Когда в шесть часов по проспекту Скорины прошел первый автобус, люди стали скандировать: “ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ! ДА-ЛУ-ЧАЙЦЕСЬ!”. Они делали это, пока физически могли. И ждали помощи, которой приходило так мало!!!
Вскоре стало понятно, что кольцо все же выстоит. Часть людей в оцеплении сменилась. Когда Даша с Катей в очередной раз разносили им горячий чай и еду, они говорили: “спасибо, мы только что из дома”. В это время Даше стало совсем плохо. Ее жутко колотило от холода и очень хотелось спать. Они с Катей улучили момент и проскочили мимо СОБРовцев. Рядом стояли журналисты, и хватать девушек под прицелом телекамер милиционеры, видимо, не решились. Те быстро запрыгнули в “сотку” и уехали. Чтобы передохнуть, сходить в университет и вечером попытаться снова прийти на Площадь.
Поспав пару часов, Даша отправилась на лекции. Хотя учеба совсем не шла в голову? В аудиториях только и говорили, что о палаточном городке. Они с Катей сразу же оказались в окружении однокурсников. Всех волновал один и тот же вопрос: «Как там, на Площади?» Даша не успела и рот раскрыть, как Катя резко выпалила за себя и за нее: «Вот сходили бы сами и посмотрели». На этом расспросы прекратились. Вечером Даша позвонила отцу. Сообщила о том, что была на Площади и собирается снова туда вернуться. Просила пока не говорить об этом маме. «Держись дочка, я с тобой! Береги себя!»- ответил Евгений. Он, конечно, догадывался, что его единственная дочь там, среди борцов за свободу. Понимал, что она будет находиться там до конца, и вряд ли это все закончится победой демократии.
Успев еще набросать статью для газеты и отправить в редакцию, около девяти вечера Даша снова пошла на Площадь. На этот раз они с Катей решили не идти вместе. Если вдруг станут хватать, то хотя бы у кого-то из них будет больше шансов остаться на свободе. Весь этот день, двадцать первого марта, продолжались аресты. В Менске поговаривали о предстоящем штурме лагеря. Но Даше хотелось верить, что это всего лишь слухи, которые специально распускает милиция. На подходе к Площади она, однако, заметила, что количество СОБровцев явно удвоилось. Как и число фургонов для перевозки арестованных. Они стояли на проспекте Скорины и на примыкающих улицах плотной стеной и чем-то напоминали бараки в концлагере. Стояли тихо, внушая страх и трепет тем, кто проходил либо проезжал мимо Площади Калиновского, на которой в это время две-три сотни мирных белорусов противостояли хорошо вооруженным и пятикратно превосходящим их по численности защитникам режима.
Неужели и вправду нас ночью будут брать? – подумала Дарья. Впрочем, почему «нас»? Я же еще не там. Я здесь, и может быть, окажусь в тюрьме на Окрестина раньше других – мелькнуло у нее в подкорке. Тут же она набрала номер телефона Кати. Подруга сообщила, что благополучно добралась и уже «заступила на дежурство». Слава Богу! – уже легче – подумала Даша и направилась в сторону Дворца профсоюзов, туда, где располагались коллеги-журналисты, надеясь снова проскользнуть через выстроенный ими коридор. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как сзади подошли двое в штатском, потребовали документы.
— А что, в городе введен комендантский час? – спросила она с иронией.
— Можно сказать и так, — хмуро ответил один из стражей порядка.
Скрыть свои намерения Даше на сей раз не удалось. Ее выдал спальник, предательски торчащий из-под капюшона. «Все, прощай, свобода!» — пронеслось в голове у девушки. Но стражи явно не спешили ее арестовывать. Несколько минут вертели журналистское удостоверение и студенческий билет, рылись в сумочке. Пакет с термосом, конечно, изъяли. И когда Даша уже мысленно смирилась с тем, что сейчас ее повезут на Окрестина, к ним неожиданно подошел товарищ, на куртке которого Даша увидела значок «За свободу». И произнес: “Бросьте вы её! Пошли лучше к этим придуркам, а то, пока будем её возить, там, в оцеплении всё вкусное съедят без нас”.
Такой ненависти и боли Дарья не испытывала никогда. Ей хотелось вцепиться в горло этому сытому циничному борову. И бросить ему в лицо еду, которую таскают люди, рискующие сесть за это на 10 суток. Которую раздают замерзшими руками девочки, стоящие на площади вторые сутки без сна. ЭТО ни забыть, ни простить невозможно. Господи, если ты есть! Отправь меня в ад, если хочешь. Но сделай одно! Чтобы следующий кусок у ЭТОГО в горле встал колом, — заклинала Даша, даже не замечая, что путь на вожделенную площадь был теперь открыт для нее.
… Самое отвратительное, что сделала нынешняя власть, — разделила свой народ на “чэсных” и “нячэсных”. Большей части народа капитально промыла мозги. Подло оболгала перед ней самых честных и смелых, не терпящих несправедливости, не умеющих мириться со злом. А меньшую, “инакомыслящую” часть заставила в каждом встречном видеть возможного провокатора и сотрудника спецслужб. И весь народ заставили бояться и молчать. Бояться ареста, вылета с работы, избиения в темном подъезде. Бояться за себя, друзей и родных. В эти дни мне постоянно звонят знакомые и друзья, спрашивают, на свободе ли я, как себя чувствую. Проверяют, всё ли со мной в порядке. Если и в порядке, то ненадолго. Я не питаю иллюзий. Если сегодня меня отпустили, это не значит, что наступила в стране демократия. Им просто невыгодно поднимать шум сейчас, когда в Менске столько иностранных журналистов. Эти ребята из «РЕЙТЕР», Польского телевидения и других СМИ — только их присутствие сейчас нас защищает. Мы на свободе, пока там, на Площади, стоит кольцо. Я думаю, как только все это закончится, комитет нацбезопасности припомнит наши имена. Тем более, что лица свои мы не прятали…
Но в оцеплении стояли не каменные атланты, а живые люди, которые очень ждали горячего чая и у которых впереди была еще одна холодная ночь. Они быстро взялись за дело. Девушки вымели мусор, какой-то парень раскочегарил углем мангалы. Стали кипятить чай. Конечно, его на всех не хватало. Прибегали “гонцы” из разных сторон оцепления и кричали, что там замерзают люди, есть больные, нужен кипяток, чтобы развести лекарство. А кипятка было мало: в ту ночь извне до лагеря почти никто не дошел. Лишь одна женщина смогла как-то проникнуть внутрь лагеря в час ночи, и принесла на себе два небольших термоса, , привязав их резинками крест-накрест, как пулеметные ленты. Кипяток грелся медленно, а расходился очень быстро. Девчонки-добровольцы собрались в “чайные команды”. Каждая — по две девушки, одна с термосом, другая с пластиковыми стаканчиками. Такая пара идет вдоль оцепления по внутреннему кругу и раздает всем желающим горячее питье.
Катя пыталась выскочить за оцепление, чтобы напоить чаем тех, кто стоял в самом внешнем кольце, потащив за собой и Дашу. Но их тут же затолкнули обратно. Незнакомый парень отвесил Кате подзатыльник и сказал: “Неужели вы не понимаете?! Отошли несколько парней, буквально на 20 метров, их начали бить люди в штатском, а мы стояли и смотрели. Знали, что это провокация, и если мы кинемся на помощь, через минуту здесь будет ОМОН, “чтобы разнять молодежную драку”, и пометелят под это дело всех. Но если вас начнут бить, мы не выдержим, кто-то обязательно выскочит из цепи! Так вот, чтобы за кольцом духу вашего не было!”- твердо скомандовал он. Катя поняла, что получила по делу и даже не пыталась ничего возражать.
Чем дальше, тем тревожнее становилась ночь. Музыка все чаще прерывалась просьбами в микрофон: “Пожалуйста, все, кто внутри круга, станьте на периметр! Подтянитесь на правый фланг! Не поддавайтесь на провокации!” Прибегавшие из оцепления люди рассказывали, что приходили провокаторы — несколько упитанных молодых людей с красно-зелеными флагами. Они делали все, чтобы вызвать драку,- орали матом, плевались. Один из них с размаху ударил ногой в грудь человека, стоявшего в оцеплении. Тот даже не мог закрыться: руки то взяты под локти в сцепку. Но кольцо выстояло. Никто не поддался. То с одной, то с другой стороны кольца неслось: “Гань-ба! Гань-ба!”. Это был сигнал, что подходят провокаторы либо журналисты Белорусского телевидения. А еще с одной стороны в кольце стояли люди с юмором. Когда подходили провокаторы, они начинали петь песенку из детской «Калыханки»: Хто ён? Дзед-Барадзед! Абыйшоў белы свет. А цяпер у ціхі час завітаў і да нас!
К утру ситуация немного успокоилась. К дашиной палатке подошел Паша Щигалкин. Завязалась беседа. Павел стал рассказывать девушкам о своих непростых отношениях в семье. Родители его не понимали, а когда узнали, что сын в палаточном городке – стали просто презирать. Отец открыто называл его недоумком, продавшимся за гроши лидерам политической оппозиции. У Даши была похожая ситуация с матерью, и она посочувствовала парню:
— Да, плохо, когда старшие нас не понимают. И особенно горько, если это непонимание исходит со стороны самых родных и близких нам людей. Но что поделать: такова, видимо, диалектика жизни. Вечный конфликт отцов и детей. Я думаю, что сама жизнь со временем подтвердит нашу правоту. Ты же понимаешь: дело не в том, кто будет президентом. А в том, чтобы победила правда, а не ложь. Ибо государство, основанное на лжи, не имеет будущего. А мы – все-таки будущее, и хотим строить его уже сегодня.
— Да, только нам не дают, — горько заметил Пашка и угрюмо замолчал.
Было видно, что он явно хочет еще что-то сказать и не знает, как начать. Девчонки вопросительно посмотрели на юношу, и тот все же решился:
— Знаете, я ведь вам еще самого главного не сказал… о своем отце. Он в милиции работает. Командиром батальона. И, скорее всего, где-то здесь, на Площади. Кто знает, быть может, он будет одним из тех, кто придет нас арестовывать. Они очень мерзкие, эти омоновцы. Когда идут на демонстрантов, всю свою злобу на них вымащивают. Знают, что им за это ничего не будет. Наоборот, еще наградят за храбрость…
Даша с Катей молча переглянулись. В глазах обеих читалась одна и та же мысль: не провокатор ли этот Щигалкин?
— А для чего ты нам все это рассказываешь? – спросила Дарья
— Мне стыдно за папку. Просто хотелось поделиться с кем-то, — ответил он. Было едва, заметно, как по лицу парня прокатилась слеза.
— Сын за отца не отвечает. — Катя произнесла эту дежурную фразу, а Даша сразу же поняла, что Пашка не провокатор вовсе. Невозможно в его возрасте притворяться так искренне. Ей захотелось даже его расцеловать, но она подавила в себе эмоции. Лишь потом, когда Щигалкин ушел, стала выдавать свои мысли вслух, делиться ими с подругой:
— Ну вот, попробуй теперь отличи, где настоящий «шпион», а где наш товарищ. Почти как на войне.
— А что, — заметила Катя.- Мне бабушка рассказывала, как ее, десятилетнюю девочку, во время войны не раз посылали к партизанам отнести какое-то сообщение. И она твердо знала: попадешься в руки полицаям – неминуемая смерть. Но Бог миловал. Так чем сегодняшние «полицаи» отличаются от тех? Они ведь даже людей с продуктами хватают. Не убивают, правда, но жестоко избивают и бросают в каменный мешок.
— Да, во все времена были те, кто служит и те, кто прислуживает, слепо выполняя приказ, — ответила Даша и достала из сумочки блокнот, чтобы записать все увиденное за полночи. Окоченевшая рука не слушалась ее, а шариковая ручка не хотела писать на морозе. Но Даша была рада тому, что она все еще на свободе.
About the Author
