Весна прорывалась в Менске как-то вяло и неохотно, словно преодолевая тысячи барьеров, выставленных небом. В женский день снежные россыпи еще ложились на асфальт, как в январе. А ночью столбик термометра частенько опускался до отметки «минус 17». Вчера весь вечер Даша ходила по квартирам, раздавала листовки про кандидата Маркевича. В памяти то и дело возникал Крещенский вечерок, когда она, как и ее подруги по университету собирали подписи в поддержку лидера оппозиции. Ровно за два месяца до выборов.
… Тогда стоял лютый мороз, и сильный ветер пронизывал любые шубы и пуховики, как ледяное копье. После пяти минут на улице кисти рук уже не чувствовались. В подъездах было не намного теплее. Даша зашла в один из них в совершенно мрачном настроении, уставшая, голодная, обмёрзшая. Позвонила в первую дверь с мыслью о том, что сейчас очередной запуганный человек в очередной раз скажет полушепотом: “нам на работе (в исполкоме, на родительском собрании в школе…) начальник сказал, что по закону подписываться можно только за ОДНОГО кандидата, а кто подпишется еще и за других — преступник”. Ложь, ложь, всюду ложь! — и в первую очередь — от людей официальных. Ничем эту ложь не перешибешь. «Вы можете отдать подпись хоть за каждого кандидата — лишь бы только по одному разу» — говорила Даша, но ей не верили. Бывало и так: появится из-за двери опухшая от пьянства физиономия и злобно рявкнет: “мы за дествуюшчага прызыдента, у нас один батька в голове, а таких как вы, вообще убивать надо”.
Впрочем, случались и приятные неожиданности. Дверь одной из квартир открыл мужчина профессорского вида, в очках и с русой бородкой. На фразу о сборе подписей отреагировал очень доброжелательно, улыбнулся, пригласил зайти погреться. Пока Дарья сидела на стульчике, оттаивала, он позвал жену, и оба тут же и расписались. Потом хозяин квартиры сочувственно сказал:
— Замерзли, наверное! Что же вы, в праздничный вечер-то ходите, надо сидеть дома, отдыхать. Впрочем… вы делаете святое дело, вам простится.
Сказал он это очень серьёзно. И от этого совершенно неожиданного сочувствия, мимолетного, но согревшего лучше, чем стакан чая, Даша, выйдя за дверь, чуть не расплакалась.
… Вчера она обошла квартир пятьдесят, также встречая неоднозначную реакцию. Дверь одной из квартир на пятом этаже обычной панельной девятиэтажки ей открыла молодая женщина, из-за спины которой выглядывал мальчик лет пяти. Забрала листовку с фотографией Маркевича, поблагодарила, закрыла дверь. Даша остановилась, чтобы сделать отметку в «шахматке» и услышала из-за двери приблизительно следующее:
— Смотри, Саша, это наш будущий президент. Ну, как он тебе, нравится?..
Следующую дверь открыл довольно высокий мужчина лет шестидесяти, похожий на состарившегося актера или писателя, полностью седой, но с четкими чертами лица и ясными глазами. Из-под домашнего свитера выглядывал остроугольный воротник белой сорочки. На листовку он поглядел одобрительно и сказал на чистейшем белорусском языке: — Дзякуй, але мне не трэба. Я і так за яго буду галасаваць.
Даша в порыве сентиментальности даже поцеловала его в щеку. Как заблестели его глаза, когда распрямившись, он сказал, держа ее за руку:
— Будзем змагацца разам супраць цемры.
Однако такие случаи составляли скорее исключение, чем правило, потому были особенно приятными после многих проявлений равнодушия или даже враждебности.
Даше в этом плане еще везло: попыток ударить ее или вызвать милицию пока не было. А вот Кате как-то швырнули скомканной листовкой в лицо. Она в сердцах спросила у кинувшего:
–Ну, зачем вы мусорите в своем же подъезде?
Многие из тех, к кому пришлось заходить агитаторам, в основном, женщины глубоко пенсионного возраста, на предлагаемую листовку реагировали сильным эмоциональным отторжением: «Не буду я за него голосовать, потому что я про него ничего не знаю!»
Когда им старались объяснить: ну вот, возьмите, почитаете, может, что-нибудь новое узнаете, они часто срывались на крик: «Не хочу ничего знать, не надо мне ничего рассказывать!!!»
И так далее, и тому подобное. Какой-то порочный круг в рассуждениях, добровольная самоизоляция от разума и логики, неистовая зашоренность и готовность кулаками защищать свои шоры. Как в одном эпизоде из Дашиного хождения в народ:
— Информация по поводу выборов. Вот, возьмите листовочку, пожалуйста, это вам.
В ответ, увидев портрет Маркевича:
— Заберите вашу листовку! Не хочу я ничего знать про него, потому что он тварь!
— А что он вам плохого сделал?
Долгое молчание. Потом неуверенно: — А что он мне хорошего сделал?
После непродолжительного, но эмоционального спича на тему “Что сделал Маркевич для Гродно и что может сделать для Беларуси?” она спросила:
— А всё-таки, почему вы называете его тварью?
Опять враждебно-мрачное молчание. Потом неопределённо, но с обличительным запалом:
— Ну, потому что нельзя же так…
Как “так” нельзя, допытаться уже не представилось возможным. В подобных дискуссиях точку обычно ставила захлопнутая перед носом дверь. Отсутствие каких-либо признаков логики просто поражало Дашу. Будто она говорила с человеком, страдающим навязчивой идеей. И одержимым всеобъемлющим страхом. Страх — это главное, к чему апеллировала власть. Страх — древнейшая эмоция, одна из самых основных, произрастающая из инстинкта самосохранения. Для манипуляций сознанием — мишень прямо-таки идеальная.
В любой книге по психологии влияния будут указаны две основные уязвимые точки, воздействуя на которые можно управлять человеком. Это наши желания и страхи. Построение антиобразов, или образов угрозы, требует времени и обстоятельности. Дарье вспомнился осенний визит в Болотце, чуть не стоивший ей жизни. И сакраментальная фраза тетки Марьи: «Если не будет Лагапова, не будет света». Она знала, что старшее поколение относится к страхам гораздо с большей серьезностью, чем молодежь. Это свойственно пожилым людям по природе – тут уж ничего не поделаешь. Но чтобы настолько!..
… Сегодня на семь вечера была назначена встреча лидера оппозиции Александра Маркевича с избирателями на площади Свободы. Уже за час до мероприятия возникло ощущение, что находишься в оккупированном городе. Между ратушей и станцией метро “Немига” бросилось в глаза оцепление. Все пространство перед Троицким собором и некоторые боковые улочки были обнесены желтой лентой с надписью “Проход запрещен. Милиция…”. За лентой стояли милиционеры в форме и люди в штатском! Эти “добровольные помощники” пугали куда больше, чем «формачи-погонщики». Глядя на них, Даша впервые поняла, что где-то изнутри щелкнул пусковой крючок страха. И тут же ее осенила мысль: если я сдамся, не пойду, это буду уже не я, а нечто отвратное, трусливое и безразличное – убогая тварь, поселившаяся в моем теле. Она снова подняла голову и посмотрела на людей в оцеплении. Почему-то все они были либо в черном, либо в землисто-сером. Плечистые молодые парни или крепкие молчаливые мужики с невыразительными, будто стертыми лицами. Черные пуховики и куртки, черные вязанные шапочки, как у боевиков или бандитов. Абсолютно каменные скулы, глаза пустые, а в лицах что-то… безжалостное и совершенно невменяемое.
Казалось, их души спрятаны где-то очень глубоко среди мяса и костей Они стояли молча, неподвижно, и рассматривали всех, кто шел на Площадь. Там уже собралось тысячи три народу, не считая тех, кто пытался пройти из боковых улиц или остался за оцеплением. Скандировали “Жыве Беларусь!” и “Мар-ке-вич!” Тут подошла Катя, и вместе они минут пять крутились в толпе, пытаясь найти знакомых. Потом объявили, что Маркевич уже на площади, и толпа ринулась туда. Шли очень медленно и организованно. Изредка доносились мегафонные вопли: «Уважаемые граждане! Расходитесь! Собрание несанкционированно!» Даша смогла как следует разглядеть тех, кто шагал рядом, плечо к плечу. Лица, в основном, интеллигентные. Много людей явно за тридцать. Встречались и пожилые. Даша оторопела, увидев своими глазами маленькую бабульку с палочкой, которая бодро шагала вместе с толпой. Её пытались уговорить отойти в сторону: “Бабушка, что вы здесь делаете?” — спрашивал чуть ли не каждый второй. Она только улыбалась и тихо говорила: “Я с вами, сыночки”.
Были среди толпы и кряжистые мужики в солидном возрасте, которые держались друг друга, осаживали молодых. “Держитесь все вместе, кучкой,- заботливо сказал один из них молодым пацанам”. «А можно и нам в вашу кучку?» — спросила Даша. Человек, идущий рядом, сказал с улыбкой: “Конечно!” И они с Катей плотнее прижались плотнее к «ветеранам» демократического движения. Однако большинство здесь составляли такие же, как Даша и Катя — молодые девчонки и парни, женщины, длинноволосые и очкастые интеллигенты разных возрастов. Всех их объединяло одно – желание увидеть другую Беларусь.
На проспекте Машерова, рядом с Домом физкультуры дорогу им перегородила цепочка омоновцев. Солдаты оцепления в темной форме, в шлемах с закрытыми лицами, со щитами и дубинками. Причем, щиты были совсем не закругленные пластиковые — а металлические, с довольно острыми на вид краями. Сначала в них полетели снежки, потом это быстро прекратилось. Люди начали кричать: “По-зор! По-зор!”. Потом по-белорусски: “Гань-ба!”. Когда спецназовцы из оцепления поняли, что толпа проходит мимо и не кидается в драку, они начали колотить дубинками по щитам и орать что-то вроде: “Ну! Идите сюда! Козлы!” Но никто не реагировал на эти реплики.
Маркевич, окруженный группой людей, встал на крыльце Дома физкультурников. Люди сгрудились вокруг. Кандидату передали мегафон. И Маркевич стал озвучивать тезисы своей программы, чередуя их с уколами в адрес власти: «продажной», «авторитарной», «антинародной». Люди на площади надували голубые шарики и отпускали летать над толпой. Те садились на плечи, на головы собравшихся и снова подпрыгивали от гулкого удара ладонью. Какой-то парень бродил в толпе и раздавал джинсовые ленточки. Он повязал Даше с Катей ленточки чуть выше локтя и попросил девушек, чтоб они ему тоже повязали. Почти, как в рыцарские времена – подумала Даша и в это время с ужасом увидела, как из-за Кафедрального собора идеально ровной змейкой, как тараканы, выбегают омоновцы.
Почему-то ее больше всего напугала эта механичность и бесцельность. Все в одинаковой черной форме, с круглыми головами-шлемами, на идеально одинаковом расстоянии друг от друга. В толпе испуганно вскрикнула какая-то девчонка, пробежал шепот: “Смотрите, сколько их много!”. Вскоре Маркевич досказал свою речь и попросил людей разойтись, не вступая в “полемику” с милицией — “ведь у нас мирное собрание”. Когда он спускался с крыльца, вокруг него люди взялись за руки и вели, закрывая своими телами, до автомобиля. К счастью, всё обошлось без драки. Толпа тут же принялась рассасываться. В этот момент люди в черном, бежавшие строем, страшно и бессмысленно, вдруг непонятно для чего развернулись и побежали в другую сторону, к Свислочи. Даша и Катя наблюдали за ними с моста, когда два милиционера подошли, взяли их за локти и потребовали “не мешать проходу граждан”. Граждан на пешеходной дорожке в этот момент на расстоянии метров десяти видно не было. Но настаивать на своём праве постоять и понаблюдать на спецназовцами девушки все же не решились…
По мере приближения дня выборов напряжение в столице незримо возрастало. Собственно, о самих выборах мало что напоминало, кроме цветных стандартных агиток, расклеенных на дверях будущих избирательных участков. В оппозиционных кругах живо обсуждали последние события: так называемое «Всебелорусское собрание» (более 2000 делегатов которого тщательно подбирались идеологической вертикалью среди лояльных власти граждан, чтобы выразить «всенародное одомрямс» официальному курсу, олицетворяющему ГЛАВНОГО КАНДИДАТА) и попытку прорваться на этот форум сторонников кандидата Козакевича – бывшего ректора БНУ.
Сомнений в том, что результаты народного волеизъявления и на сей раз будут подтасованы, уже не оставалось. Главный вопрос, который волновал всех – что будет после 19 марта? В кулуарах демократической коалиции всерьез обсуждался вопрос о начале массовой волны протеста, которая могла бы перерасти в «джинсовую революцию». Опорой белорусского «майдана» должны были стать «младобелоруссы». Власть, однако, тоже не дремала. Буквально за несколько дней до выборов в Менске и областных центрах начались превентивные аресты региональных лидеров оппозиции, дабы исключить их участие в процессе наблюдения за ходом голосования и организации возможных уличных акций. Милиционеры быстро и ловко «вешали» на задержанных «мелкое хулиганство», «нецензурную брань», «сопротивление работникам милиции», а судьи столь же скоро отправляли их за решетку на десять-пятнадцать суток. Так что выйти на свободу активисты могли в лучшем случае спустя неделю после 19 марта.
Всепоглощающая атмосфера страха носилась в воздухе, словно вирус: давила, угнетала, заставляла многих прятать свои истинные чувства и намерения, действовать в унисон позиции послушного большинства. Во всех идеологических отделах уже лежали готовые протоколы, которые утром 20-го марта предстояло озвучить избирательным комиссиям. Главное теперь, чтобы количество бюллетеней за главного кандидата более-менее совпадало с итоговыми цифрами. В соответствии с установленной планкой, общее число сторонников Лагапова должно быть никак не менее 80 процентов – именно такой результат он получил на единственных свободных и честных выборах в девяноста четвертом. Потому административный ресурс включили на полную мощность.
Началось негласное соревнование среди коллективов предприятий и госучреждений по числу досрочно проголосовавших. Сейчас это было гораздо важнее роста объемов производства и других прогнозных показателей. Полтора года назад, после референдума о третьем сроке, особо отличившиеся руководители были щедро премированы за проявленное усердие. А те, у кого результат оказался ниже среднего, получили взыскания. Тогда на некоторых крупных предприятиях количество проголосовавших досрочно было даже больше, чем число пришедших на участки в день выборов. Люди шли к урнам, чтобы исполнить свой гражданский долг, даже не задумываясь над тем, что их голос все равно никакого значения иметь не будет. Ибо выбирают не они, а те, кто считает голоса.
В первую очередь на участки гнали студентов. Пугали выселением из общежития и даже исключением. В комнату, где жила Дарья, ворвались в полвосьмого утра, когда девчонки только начинали вставать: велели скорее одеться и пойти проголосовать. Никто из них не послушался. На следующее утро все повторилось. Только уже в семь часов. И среди «агитаторов» был лично декан факультета. Убеждал, уговаривал, угрожал. Ничего не помогало. В конце концов, Настя не выдержала и расплакалась. А Даша в сердцах высказала все, что думает по этому поводу:
— Зачем вы так поступаете? Вы же все понимаете, что происходит. Это мерзко, несправедливо и ужасно. Как же после этого вы будете смотреть в глаза студентам и проводить среди них воспитательную работу?
«Агитаторы» молча удалились. Они были явно не в своей тарелке. Но главное дело сделано – число досрочно проголосовавших на факультете все равно превышало тех, кто не хотел подчиняться. А значит, можно рассчитывать на похвалу, на оставление в должности, а может, даже продвижение по службе. Думающие граждане, для кого участие в выборах все еще не превратилось в фарс, в механическое опрокидывание бумажного полотна в деревянный ящик с гербовой печатью снова оказались в меньшинстве. Их невозможно было заставить придти на участок раньше срока. Хотя они-то отлично понимали, что на конечный результат это уже никак не повлияет, зато их собственную судьбу очень даже может подкосить. Но действовали из принципа, подобно тем, кто в войну бросался на вражеские танки, осознавая всю бессмысленность подобного шага. Вопреки собственному страху и в чем-то даже здравому смыслу.
Впрочем, обстановка в стране накануне важнейшего политического события была от здравого смысла далека. Власть и спецслужбы продолжали сеять страх и панику среди населения. Создавалось впечатление, что впереди – не выборы вовсе, а тяжелейшее сражение с коварным врагом, которого зовут «оппозиция». Впрочем, для тех, кто очень плотно сросся с режимом и жил от него, это было, действительно, так. Ибо они не представляли будущего без своего лидера, даже при всей его экстравагантности и непредсказуемости. Потому готовы были защищать признанного кумира любыми разрешенными им средствами и методами.
Из разговоров на кухне, на улице и в аудиториях:
— Говорят, разгонять демонстрацию будут водой из брандспойтов. Оцепят площадь и прилегающие улицы, будут лупить дубинками, тех, кто попытается пройти.
– Надо будет прорываться организованно, группами.
– Ч-черт, холодно же мокрому, особенно если будет мороз. Долго не выдержишь.
–Ну, брандспойты — это лучше, чем автоматы…
–Купить бы в секонд-хэнде удобные ботинки, а то на моих каблуках далеко не убежишь…
– Говорят, при задержании могут в сумку подкинуть наркотики. Надо зашить наглухо все сумки и карманы.
Чтобы не отбили почки, надо одевать на спину рюкзачок, от плеч до поясницы. И положить туда пару книжек.
– Лучше — лист фанеры.
–А еще наручный щиток хочу заказать в рыцарском клубе. На левую руку. А то закрываться от дубинки рукой – это как-то грустно.
–Да как вообще с ними драться? Если только облепить всей толпой и повалить?
–Моя жена, как назло, 19-го работает. И офис по проспекту Скорины. Хочу не пустить её на работу.
–А причем здесь работа? Пусть себе после работы тихонько топает домой.
–Да?! А ты наших омоновцев в деле видел? Им если кто подвернется, они не сильно разбираются…
–Мы с ребятами думаем собрать с первого курса человек 30. Ну не отчислят же нас всех?
–Боюсь, ваш факультет после 19-го сильно поредеет…
Вечером восемнадцатого марта Даша была на встрече с товарищами по факультету, которые собирались завтра вечером придти на площадь Калиновского. Среди них было немало студентов первых двух трех курсов. Почти всех их Дарья знала в лицо. И все же отмечала, что многие сегодня выглядели на так, как всегда. Такие славные глаза. Такие светлые. Эти взгляды как серебряные лучи. Улыбки — как грустные солнечные зайчики. Хотя все уже наслышаны о страшилках, что распускают представители режима. И почти у каждого есть знакомые, друзья, братья и сестры, которые уже сидят в изоляторе на Окрестина. Сидят без вины виноватые. Просто за то, что думают и говорят не в унисон. Белые вороны. Потому и сидят.
…Прощаясь до завтра, они говорили друг другу: “Увидимся…ТАМ…” и просили беречь себя. Сегодня вечером Дашу наконец отпустили слепой гнев и неконтролируемый страх, до боли сжимавшие виски. В ее душе сейчас царили лишь спокойствие и любовь. Все, что было мятущимся, разорванным, сомневающимся — обрело цельность. Она шла не за ненавистью, но за любовью. Любовь есть спокойствие: в сердце, полном любви, нет места ничему другому.
About the Author
