Даша вышла на дорогу, ведущую через поле в соседнюю деревню Ячнево. Узкая прямая дорога с обеих сторон была зажата старинными липами, наполовину сбросившими листву. Стройные вековые красавицы здесь еще не успели спилить, как Макушине, на родине отца. Там они тоже росли вдоль дороги, по которой летом проезжал президентский кортеж. Лагапов ехал на смотрины очередного агрогородка. Представители службы безопасности президента отдали такое распоряжение на всякий случай: а вдруг за одним из деревьев вздумает спрятаться какой-нибудь снайпер и обстреляет президентский автомобиль из гранатомета. Даша вспомнила, как отец до последнего пытался отстоять липы – они были ему очень дороги. Но что он мог сделать в той ситуации? В службе безопасности недвусмысленно дали понять: если хочешь работать, выполняй, что предписано. Нельзя, мол, рисковать жизнью первого лица ради каких-то деревьев. Вот если бы он еще зимой ехал, когда нет листвы…
Тот визит, кстати, добавил Евгению Васильевичу немало седых волос. Президент посещал молочно-товарную ферму в одном из лучших хозяйств области. Ее только что построили, все новое, как с иголочки. Самые современные технологии кормления и доения – словом, было, чем порадовать президента, неравнодушного к аграрному сектору. Так, собственно, считал сам и Стрельцов, отнюдь не склонный к созданию «потемкинских деревень». Но приехавший накануне высочайшего визита губернатор отчитал председателя райисполкома за такое самоуспокоение и составил список из более чем пятидесяти мероприятий, которые срочно, за пять дней, следовало претворить в жизнь. Почти все они имели целью ублажить правителя, произвести чисто внешний, эстетический эффект: заборы перекрасить, новый шифер на коровниках выкрасить в разные цвета, бордюры заменить, цветы высадить по всему периметру фермы. Пришлось снять рабочих со всех объектов района и бросить на самый главный – куда через несколько дней должна была ступить нога высокого гостя. А липки все равно убрали. К сожалению, вернуть их на место после того, как Лагапов покинул эти места, уже не представлялось возможным…
Дарья шла медленно, то и дело оглядываясь по сторонам и вдыхая чистый деревенский воздух. В середине октября он был тихим, свежим, но уже довольно холодным. Сизые хмурые облака проплывали так низко, что, казалось, вот-вот упадут на землю, не удержавшись на огромном небосводе. Переменчивый ветер гонял их по угрюмому небу, то в одну, то в другую сторону, не давая ни капли покоя. Может, поэтому выглядели они столь уставшими и хмурыми. Но даже осенний пронзительно-холодный ветер не доставлял Даше неприятностей. Скорее, наоборот. Она любила гулять в ветреную погоду. Ветер для нее всегда был символом грядущих перемен.
Чего уж точно не хватает белорусскому обществу и всей нашей политико-экономической системе, так это хорошей порции свежего ветра — подумала Даша. Одним лишь дуновением можно было осушить болото равнодушия, разрушить старую стену непонимания и вдохнуть свежую струю в деятельность чиновников. Тогда бы, глядишь, объявленная цель – строительство государства для народа – не выглядела такой уж заоблачной. Ведь сумели же европейские страны (такие, как Швейцария, Швеция, Дания, Люксембург), да и более далекие от нас Канада и Новая Зеландия, со всеми их проблемами и недостатками, создать государство, максимально приближенное к совершенству.
Прежде всего, по уровню жизни, по степени комфорта для своих граждан. Комфорта не только материального, но и чисто человеческого. Имея в виду высочайший уровень экологической безопасности, медицинского обслуживания, транспорта и многого другого, по чему мы пока что отстаем минимум лет на пятьдесят. Что-то наше строительство «народного государства» уж слишком затянулось. И, как всякий долгострой, очень дорого обходится гражданам. Хорошо лишь «прорабам»: пока идет стройка, они всегда будут востребованы, даже если работают большей частью на себя, нежели на тех, кто их назначил и платит им жалование.
Проходя мимо заброшенных домов с выбитыми стеклами, встречая на своем пути хмурых, удрученных жизнью земляков, Даша старалась все время успокаивать себя одной мыслью: что так не везде. Есть в родном отечестве немало счастливых людей, довольных собой, своим настоящим и, возможно, даже будущим, представляющих его в более светлых тонах. Есть у нас немало предприятий, успешно работающих, где люди получают приличную, даже по европейским меркам зарплату. И уж, конечно, можно не сомневаться, что богата белорусская земля красотами, что многие населенные пункты за последние годы преобразились, стали больше похожи на современные европейские города и села. А значит, жизнь в них постепенно становится лучше и комфортнее. Правящие круги ставят все это себе в заслугу и в подтверждение правильности проводимой ими политики. При этом приводят длинные и сухие цифры экономического роста в различных отраслях, которые в первом приближении, действительно, говорят в пользу так называемой «белорусской модели».
Однако есть два очень важных показателя уровня жизни, о которых как-то не принято упоминать в официальных источниках. Количество алкоголя, выпитого на душу населения с 1994 года (когда был избран первый президент) выросло почти в два раза! Демографическая ситуация за те же одиннадцать лет постоянно ухудшается. Причем, ухудшается, в основном, по причине высокой смертности. А эти цифры выглядят куда серьезнее, чем рост зарплаты и материального благосостояния. От хорошей жизни ведь не пьют по-черному (даже в нашем славянском мире) и не умирают раньше времени, за редким исключением.
И еще один момент, который Даша давно успела подметить для себя, с чем она сталкивалась бесчисленное множество раз: на улице, в поезде, на вокзале, в магазине, на почте и других общественных местах: нам очень часто не хватает элементарного уважения друг к другу. Когда вместо естественного, казалось, ответа на вопрос о цене товара продавец грубо бросает покупателю: «что, читать разучился?». Когда проводник за час до прибытия поезда на конечную станцию громким голосом кричит на весь вагон: «быстро сдавайте постели» потому что ему, видите ли, очень хочется раньше уйти домой, сделав часть уборки по ходу движения… Когда мы ругаемся друг на друга в автобусе, в метро и считаем это высшим проявлением самоутверждения. Это что, наша национальная черта? В таком случае очень трудно понять тех, кто десятки лет кряду упрямо твердит о некой толерантности и «папяркоўнасці» белорусов. В чем же толерантность? В том, что мы соглашаемся со всеми этим мерзостями, не противостоим тем, кто нас унижает? Плюем на все и снимаем стресс горячительным? Это скорее не толерантность, а проявление отъявленного мазохизма….
Выйдя за пределы Болотца, Даша направилась к пойме реки, возле которой доедали последнюю осеннюю траву колхозные буренки. Их было на вид около сотни, похожих друг на друга, как капли воды, падающей с неба. Рогатые не спеша уминали остатки клевера, запивая «вегетарианскую» пищу из специально установленных поилок. Возле одной из них околачивался пастух. В правой руке он держал длинный хлыст, который, похоже, не использовал по назначению. Коровки были удивительно послушными и даже не пытались злить своего надсмотрщика несанкционированными похождениями за пределы отведенного пастбища. Потому самодовольный пастырь мог спокойно прогуливаться взад и вперед, а временами откровенно бездельничать, почитывая газетенку и поглядывая за тем, как его «подопечные» уплетают подножный корм.
С виду пастуху было лет пятьдесят пять. Его средний рост казался невысоким по причине сутуловатости. Широкий покатый лоб был немного сморщен. А большие мозолистые руки выдавали в нем заядлого сельского труженика. Звали его Савелий Петрович. Даша явно не ожидала, что этот внешне суровый и не поддающийся эмоциям человек может быть таким общительным и даже блеснуть прирожденной эрудицией. Как выяснилось, он был выходцем из семьи потомственных крестьян.
— Для моих далеких предков слово «земля» имело гораздо большее значение, нежели просто обнесенный забором клочок суши, на котором люди выращивают себе пищу, — неторопливо начал свой рассказ Савелий Петрович после того, как Даша представилась, что она из газеты.- Они все время мечтали о своей земле, в надежде на то, что та даст возможность почувствовать себя более уверенно в этой жизни. Но, к сожалению, мечта так и осталась лишь мечтою. Точнее, была напрочь вытравлена большевиками, которые снова захотели сделать землепашцев крепостными холопами. И ведь сделали. Деда и бабу моих насильно загнали в колхоз, паспортов не выдали, заставляли работать за галочку в графе «трудодень». Кому было хорошо жить в те времена? Всевозможным учетчикам и контролерам, которые «крестики-нолики» ставили. Бывало, опоздает колхозник на работу, все – прогул, значит. Не засчитают трудодень — карточку не получишь, в магазине не отоваришься. Многие ублажали тех, кто крестики проставлял, давали им отступные. Дед мой старался честно работать, но ни перед кем не прогибался, не любил этого страшно. Мог и крепкое словцо в адрес администрации высказать. Наверное, за то и поплатился. Однажды в колхозе сенохранилище сгорело: за одну ночь все, что на зиму заготовили, огонь дотла уничтожил. Дед в это время тихо-мирно спал на печке. Но кому-то, видать, нужно было назначить его главным поджигателем. И угодил он за «краты» на старости лет. Никто его в деревне больше не видал. Вот такие, дочка, были времена.
Последнюю фразу Савелий Петрович произнес как-то печально-натужно и сразу же замолчал, как батюшка в церкви после очередной проповеди. Дашу вдруг осенила мысль: а правильно ли мы делаем, что пытаемся бороться с режимом? Ведь он, при всей своей жесткости, все же не столь жестокий, как было еще полвека назад. Тогда люди страдали от незаконных действий власти гораздо чаще, нежели теперь. И жертв было значительно больше. Как-никак, определенный прогресс в общественном развитии налицо.
Немая пауза длилась минуты три-четыре. Первым ее нарушил Савелий. От неожиданности услышанного Даша даже немного вздрогнула. Ибо впервые в своей жизни поняла, что телепатия может реально существовать:
— … А что, ты думаешь, нынче времена изменились? Да нисколечко. Почти все осталось по-прежнему. Таких, как мой дед был, на селе вывели под корень. Остались лишь те, кто готов играть в поддавки. Помнишь, еще Купала говорил: «Я мужык-беларус, пан сохи и косы». Бессмертные слова. К тому же, пророческие. Классик знал, что писал. Кто имеет соху и косу, да клочок земли, тому кажется, что он хозяин своей жизни. Но это иллюзия. Истинные хозяева сидят далеко отсюда. Им никакая коса и соха не нужны. Ибо косить они умеют только «зелень», да не ту, что в поле растет. А мы для них быдло. И самое удивительное, девочка, что многие таковым себя считают. Дело здесь не в Лагапове, вернее, не только в нем. Если большинство из нас согласны стать пешками, то надо быть последним дураком, чтобы не научится передвигать их по шахматной доске, не правда ли? А все остальное – суета сует. Мир так устроен: кто покладистей, о тех и ноги вытирают. У нас ведь как: мужик мужика по морде хрясь… и в дамках. А против барина не пойдет. Ему барин нужен, как солнце на небе. Так ему спокойней. Есть кому заступится перед соседом. А еще ему нужен кут да кнут. Все остальное – суета сует.
Даша слушала и ушам своим не верила. Неужели все это говорит простой крестьянский мужик? Впечатление такое, будто он уже не один год на оппозиционные митинги ходит. Впрочем, даже в его глазах Даша заметила некую обескураженность. Ей казалось, что он мог бы сказать больше, но побаивается, подумывает, как бы ненароком не взболтнуть лишнего.
— А почему вы так считаете? – она решила еще больше разговорить собеседника, задав простой и конкретный вопрос.
— Жизнь заставила меня так думать, дочка. Я человек простой и стараюсь говорить прямо. Одно время хотел стать фермером. Поехал в райисполком землю просить. Говорю, так и так, по закону я могу взять 50 гектаров земли и заниматься фермерским хозяйством. Мои права такие-то, обязанность – платить налог и арендную плату. Говорят: нет, вы не можете просто так. Вам необходимо пройти три десятка согласований, доказать, что вы не верблюд, и, может, тогда мы подумаем и дадим. А поскольку земля принадлежит колхозу, его мнение тоже надо будет спросить… Они, видите ли, подумают. Захотят — дадут, а захотят — пошлют к чертовой матери. Ну, я тогда плюнул и поехал в область. Рассказал, что так и так, земли колхозной много пустует, не используется по назначению, дайте мне в аренду 50 гектар… В конце концов, выделили мне самую что ни на есть неудобицу. Ничего там не росло. Я взял кредит, привел в порядок эту землю, стал получать невиданные для здешних мест урожаи. Многим не понравилось, что у меня результат лучше колхозного в несколько раз. Забрали участок, дали другой. Через пару лет тот, что у меня забрали, тоже пришел в запустение. А я начал по новой работать, с тем же результатом. Потом, вижу, и эту землю хотят отнять, выходит, что я бесправный перед чиновниками. И больше к ним не обращаюсь, не кланяюсь. Пусть они колхозом командуют, коль жаба душит. Я решил свернуть свою деятельность, до лучших времен.
— Да, теперь я вас понимаю, — сказала Даша, тяжел вздохнув.
— Знаешь, дочка, бывает больно смотреть, как сидят возле кабинетов чиновника люди моего возраста или постарше и молятся на него, как перед богом. Я вот этого не могу понять. Разве для того их выбирают, чтобы на них потом молиться, выпрашивать то, что положено по закону. Выстаивают бедные людушки по два-три часа, чтобы поклониться креслу и вросшему в него телу в галстуке, услышать от него бурю «комплиментов» и уйти ни с чем. Ну разве так можно в цивилизованной стране? Вот когда закончиться это безобразие, тогда и наступят лучшие времена. Боюсь, не скоро это случится. Ты-то, наверное, доживешь… Наверняка доживешь. А я уже вряд ли.
Савелий опустил взгляд, посмотрел на Дашу исподлобья и грустно улыбнулся. Она поняла, что ему нужно было выговориться, излить душу. В деревне зачастую не понимали и не принимали его рассуждений, а многие откровенно считали его «белой вороной». Для Дарьи Савелий был просто находкой, настоящим открытием. Такие люди, мыслящие не как все, да еще в самой глубинке, ей были особенно интересны. Она готова была пешком прошагать всю Беларусь, чтобы встретить таких побольше.
Даша оглянулась вокруг. Солнце уже перевалило за экватор и начало медленно опускаться по небосводу, приближаясь к точке своего заката. Небольшая речушка скрывалась за камышовым забором, словно за стеной, сквозь которую отчетливо виднелись серебристые отблески прозрачной, как зеркало, воды. Желтый октябрь двигался по округе, насылая на жителей этих мест стойкое уныние и нескончаемую умиротворенность.
Сразу за речкой расстилалось свекловичное поле. Там работали с десяток сельских тружениц. В основном, уже пожилых, уставших от тяжелого крестьянского труда. Согнувшись в три погибели, все они повторяли одни и те же незатейливые движения, очищая бураки от ботвы и бросая их в кучу. Откуда-то из глубины села уже показалась запряженная телегой лошадь. Спустя полчаса она будет так же не спеша возвращаться, груженная бураками, которые станут на зиму харчами для кабанчиков. Все в деревне имеет свой определенный цикл, повторяющийся много раз, как движения маятника. Октябрь обычно завершает сельскохозяйственный год, подводит черту. Но это не значит, что зимой люди на селе ничем не заняты и могут поехать отдыхать. Большинство из них почти никуда не ездят. Но готовятся к новому циклу. И так из года в год.
… Даша уже собиралась попрощаться со своим новым знакомым и направиться в сторону шоссе: минут через сорок там должна проходить «маршрутка» на Менск. В журналистском блокноте скопилось немало интересного. Завтра воскресенье, и она могла спокойно поработать над своими «сельскими записками» по свежим следам. Вдруг Даша заметила, как на окраине деревни что-то вспыхнуло, будто зарево. Сперва она подумала, что это обычный костер, к помощи которого частенько в эту пору прибегали деревенские жители, дабы избавится от огородного мусора и остатков сорняков (потому в белорусском языке второй осенний месяц и получил название «кастрычник»). Но когда черный, что сажа, дым обнял небольшой кирпичный домик, возле которого быстро собиралась толпа, сомнений не оставалось: это пожар. «Надо бежать, может, там внутри люди», — подумала Даша и стремглав понеслась в сторону горящей усадьбы. Она домчалась до нее со спринтерской скоростью, которой никогда не отличалась – и в школе, и в университете по физподготовке всегда имела средний бал.
Ее худшие опасения подтвердились: в пылающем доме остались двое маленьких детей – мальчик и девочка. Стоящие вокруг люди, с полтора десятка, лишь причитали на все голоса: «Опять Цыганковы детей дома бросили. Ох и мамаша гулящая. Жалко деток, сгорят ведь заживо». Но никто даже не пытался проникнуть в дом и вытащить обреченных из огня. Из толпы Даша услышала, что уже вызвали пожарных. Но райцентр за тридцать километров: пока те приедут, спасать, по всей видимости, будет некого. Дарья подбежала к дому, когда едкий дым уже вовсю валил изнутри, а белая кирпичная стена почернела, словно ее успели перекрасить. Оранжевые языки пламени то и дело выглядывали из-под черной завесы через стекло. Из глубины дома доносились еле слышные крики о помощи и сдавленный детский плач. Вскоре и он затих, а маленькая ручонка пропала за окном. «Дитя потеряло сознание, — спокойно констатировал кто-то из зевак».
Время на раздумья больше не оставалось. Еще две минуты – и будет поздно, — решила Даша и резко дернула за ручку входной двери. Дверь была заперта. Тогда девушка подошла к окну, зажмурилась и резким движением локтя разбила почерневшее стекло. Набрав побольше воздуха, она вскочила на подоконник и нырнула в комнату ада. На полу, лицом вниз, лежала девочка лет четырех и надрывалась от кашля. Даша быстро схватила ее и высунула в окно в надежде передать кому-нибудь из толпы. Однако никто не решался подойти к разбитому окну, дым из которого уже успел образовать плотную серо-черную завесу. Тогда Дарья поставила девочку на землю и бросилась в другую комнату, где в это время находился второй ребенок. Младенец лежал в кроватке без сознания. Взяв его на руки, Стрельцова бросилась к выходу. Но под ногами у нее неожиданно что-то вспыхнуло. Это загорелся старый грязный ковер. Девушка с младенцем на руках оказалось отрезанной от разбитого окна. Голова закружилась. Чувствуя, что теряет сознание, она каким-то сверхъестественным усилием воли, преодолевая пелену угарного дыма, бросилась ко второму окну и ногой разбила его, затем осторожно держа на руках ребенка, вылезла с ним на улицу. Перед глазами все поплыло, как в тумане. Уже лишаясь чувств, она лишь краем уха услыхала приглушенный вой пожарной сирены…
About the Author
