Журналистскую практику Дарья проходила в «Белорусской правде»». Ей нравилась эта газета. Там был особый дух творчества, чего не ощущалось на журфаке. Патриархальной атмосферой было пронизано все белорусское общество на рубеже двадцатого и двадцать первого веков. Ее не смогли изменить ни перестроечные ветра, ни короткое по времени национальное движение начала девяностых. Суть этой глубокой патриархальности была изложена еще в эпоху российских самодержцев. Ее кратко можно выразить так: «начальник всегда прав; спорить с ним и доказывать свою правоту есть ни что иное, как проявление высшего безрассудства; государь – прирожденный отец нации, его мнение освящено высшим законом, ибо он справедливо заботиться о благе народном и наделен правом казнить и миловать по своему разумению».
За три два последних столетия Беларусь успела пожить и при царе, и при фашистах, и при коммунистах, став, наконец, суверенным государством. Но в народном сознании продолжает упрямо сидеть зашитая в кафтан средневековья идея о всемогуществе, непогрешимости и наивысшей справедливости верховного правителя. Без его «мудрого» наставления, без грозного отеческого окрика, дескать, государство и общество обречены на упадок. Только по его воле могут вершиться важнейшие государственные дела, только его «золотым перстом» указываются пути и направления развития. Первой в восточно-славянском мире от этой идеи попыталась отказаться Украина. Феномен «оранжевой революции» был как раз в том, что она бросила вызов патриархальности, напомнила стоящим у власти и рвавшимся к ней, что начался двадцать первый век. А, значит, правители, какими бы мудрыми они ни были, не должны возвышаться над народом — они всего лишь наняты этим народом за его деньги на определенный срок для выполнения отведенных им функций.
В Беларуси же вся система власти сверху донизу по-прежнему построена, исходя из патриархальных традиций: главенствующим и определяющим считается мнение высшего начальника, а все остальные должны в той или иной степени служить ретрансляторами «генеральной линии». Подобная схема прижилась по всей стране, включая государственные учреждения, крупные госпредприятия, официальные средства массовой информации, учреждения системы образования. Белорусский национальный университет, где училась Даша, до недавнего времени выгодно отличался либеральным духом свободомыслия. При ректоре Александре Козакевиче еще было в силе студенческое самоуправление, а отношения «студент-преподаватель» строились, в основном, на принципах равноправия и взаимоуважения. Главный вуз страны притягивал молодых людей не только своим статусом, но, в первую очередь, самой атмосферой творчества, которую вынуждены были поддерживать даже старые преподавательские кадры, прошедшие советскую школу и безоговорочно разделяющие политику властей. Ситуация резко изменилась после референдума 2004 года, который зажег зеленый свет для избрания Лагапова на третий срок. После того, как большинство студентов БНУ проголосовало против поправок в Конституцию, ректора Козакевича освободили от должности. Новый ректор Караулов либерализмом не отличался. Его главной задачей стало обеспечение жесткой линии, направленной на воспитание студентов в русле официальной идеологии. Творчество и плюрализм мнений не особо поощрялись. Первостепенным считалось то, как преподаватели и студенты относятся к правящему режиму.
В «Белорусской правде», куда Даша пришла на практику уже во второй раз, все было по-другому. Работа журналистского коллектива строилась на европейских принципах. Даже практиканты могли сколь угодно критиковать главного редактора, высказывать свое несогласие с мнением руководства. Главное требование – профессиональный подход к делу. Даше очень нравилось вступать в полемику с маститыми журналистами, доказывать свою позицию и, одновременно, учиться у мэтров, перенимая их богатейший опыт. Это было в сотни, в тысячи раз полезней, чем слушать заунывнее лекции седовласого профессора, который зачастую «грузил» аудиторию совершенно бесполезной информацией. Но особенно Даше импонировало то, что в одном из самых массовых и популярных изданий к ней, еще даже не выпускнице, а лишь студентке третьего курса, относились как к равной. И поручали делать материалы на самые серьезные темы.
Одной из таких, любимых ею тем, была деревня. Не показушно преуспевающая, о которой много рассказывали официальные СМИ, а та опустошенная временем белорусская «весачка», полусонная, забытая и забитая, куда нечасто наведывались даже чиновники низшего звена. Здесь, в этой самой глубинной глубинке, Даша черпала богатейший материал для статей, в которых существенное место отводила собственным размышлениям. Она любила путешествовать по Беларуси. Всякий раз во время очередной поездки открывала для себя то, что прежде ускользало из поля зрения. Но больше всего Даше нравилось изучать ментальность белорусов. Для нее важным было не просто описание населенного пункта или деревенского уклада местных жителей. Ее всегда интересовало, о чем думают сельчане, а главное – почему они так думают? Ведь некогда знаменитый тезис «бытие определяет сознание» по-прежнему в силе. И никто его, собственно, не отменял.
На сей раз Даша поехала в небольшое село с говорящим названием Болотце, что находилось в 80 километрах от Менска. На территории молодого белорусского государства можно встретить тысячи подобных деревень. В них уже не проживала большая часть населения страны, как сто или даже пятьдесят лет назад. Но именно такие, на девяносто процентов деревянные населенные пункты стали колыбелью белорусской нации. В них закладывался фундамент мышления, образ жизни, основы бытия подавляющего большинства наших соотечественников, в том числе тех, кто родился и вырос в столице либо областных центрах. Да и сегодня, пожалуй, самые отдаленные деревеньки, которым вряд ли когда суждено дорасти до статуса агрогородков, оказывают существенное влияние на формирование общественного сознания.
Итак, Болотце было типичным белорусским селом, с убогими хатками, бесхозными и сиротливо ожидающими своей неминуемой участи. С гниловатыми, изрядно покосившимися заборами да разбитыми улицами, которые весной и осенью полностью соответствовали названию деревни. С единственным, давно обветшавшим магазинчиком, куда продукты, как правило, завозили раз в неделю, а весь ассортиментный перечень легко умещался на одной странице ученической тетрадки.
Дополняло сей унылый пейзаж широкое утреннее столпотворение у скрипучих дверей магазина. Оно, в основном, приходилось на начало месяца, когда в колхозе давали получку, а почтальонка приносила старикам долгожданную пенсию. Эти дни в Болотце были все равно, что праздничными. Деревенские могли отоварить полученные деньги. А поскольку надолго их все равно не хватало, то покупали обычно много и сразу, за один день давая магазину месячную выручку. Даже товар стали называть на местном жаргоне. «Одну детскую, одну взрослую» — говорили продавщице. И та привычно выдавала по две емкости на душу: литровую и поллитровую крепкого напитка. Кто-то начинал праздновать, едва выйдя из магазина, потягивая прямо из горла низкопробные, но дешевые напитки, давно прозванные в народе «чернилами». И даже ласковое октябрьское солнце и окрашенная им осенняя листва не в силах были сгладить столь удручающую для постороннего глаза картину.
— Что за праздник у вас сегодня? – бодро спросила Дарья трех молодых парней, сидевших на лавочке. Они уже употребили свою утреннюю «норму» и с равнодушным видом провожали неторопливо идущих в школу детишек. Один из сидящих, лет двадцати четырех, с заплывшим лицом и синюшными ладонями, очертил Дашу серым отрешенным взглядом и нехотя произнес:
— А у нас каждый день праздник. Чего не праздновать, если жизнь прекрасна и жить хочется, — его голос звучал как-то искаженно и неуверенно. Впрочем, может ли быть твердым человек в состоянии посталкогольной амнезии? Глядя на двух других, Даша поняла, что и они успели «принять на грудь» немалую дозу. За их блестящими стеклянными зрачками скрывалось такое же равнодушие ко всему происходящему.
— А ты кто такая будешь? – спросил этот светловолосый незнакомец с красным овалом лица, в замусоленной телогрейке непонятного цвета.
— Я журналист. Хочу написать материал о вашей деревне, — призналась Даша.
— Да что о ней писать? По-моему, все деревни одинаковы: везде бураки да навоз. Это не то, что у вас там, в городе: стадионы, театры, казино, магазины разные. А мы здесь живем скромно, но по-своему весело, — сказал третий «лавочник». С виду он выглядел старше своих соседей по компании и был одет в спортивный костюм и шлепанцы на босу ногу.
— А весело – это как? Можете пояснить? – не унималась Даша, успев незаметно включить свой карманный диктофон.
— Чего здесь пояснять? Вот приходи в воскресенье, все сама и увидишь.
— А что будет в воскресенье?
— Ну, как тебе сказать? Чтоб по-городскому. В общем, осенний праздник деревни. Дядька Антип кабанчика забьет. Всех угощать будет.
— Как, сразу всю деревню? – удивилась Даша.
— Всю деревню… Традиция у нас такая. Вам, городским, этого не понять. Он держит свиней, и его очередь в этом году устраивать праздник для всех.
— А ваша очередь когда наступит?
— Никогда. Мы ведь живность никакую не держим. С нас и взятки гладки.
— Что ж это, выходит, вы обложили данью человека, который ведет хозяйство. А если он не согласится праздник вам устраивать? – не унималась Даша.
— Тогда мы устроим его сами. Но кабанчика ему все равно придется отдать. Целиком, без остатка.
— Да, суровые у вас законы. Кто же такое придумал?
— Сами себе и придумали. Чтоб жить было веселее – гордо ответил один из трех «лавочников».
— А как насчет того, чтобы пойти работать? Не пробовали?
— Пробовали. Да не платят ни шиша. Что толку – пашешь на тракторе целый месяц, а тебе как кость собаке кинут. Я лучше рыбы наловлю, да продам – хоть какая копейка будет. Забор починю — тоже заплатят живыми деньгами или «жидкой валютой». А на колхоз не хочу горбатиться, — посетовал житель Болотца со светлыми скомканными как солома волосами.
В это время к скамейке подошли две пожилые женщины. Глубокие морщины да мозолистые руки выдавали тяжелые будни этих сельчанок. Узнав, что Даша – корреспондент «Белорусской правды», они тут же принялись рассказывать о своих проблемах. Одну из них звали Мария Петровна, она похоронила мужа два года назад и теперь сама батрачила на своих пятидесяти сотках с утра до ночи. Передохнуть только зимой могла. Да и то не сильно. Ведь дрова нужно было наколоть, печку растопить, воду из колодца достать и домой принести.
— Спасу нету ниякога ад гэтых бяздельникав, — пожаловалась она Даше.- То яйца из куратника вынясуць, то картошку «памогуць убраць». А вчора залезли у падвал, тры банки з салам у мяне забрали. За што, спрашивается. Няма сил, так, дзетачка, и напиши…
Марья Петровна заплакала, махнула рукой и пошла по направлению к дому. Даша, недолго думая, устремилась за ней. По дороге разговорились. Потом женщина пригласила девушку к себе, чаем напоила. Рассказала про свое житие-бытие. Она была из тех, к кому жизнь больше поворачивалась темной стороной, нежели дарила счастье. Старшего сына потеряла десять лет назад, он умер во время операции по вине врачей. Младший два года назад оказался в тюрьме. В Менске, где он учился, случилось ограбление магазина. Сперва его вызвали в милицию как свидетеля преступления. А потом неожиданно объявили, что он и есть главный подозреваемый. Двадцатилетнего парня просто запугали: мол, если подпишешь признательные показания, возьмешь вину на себя, получишь более мягкое наказание, а станешь отнекиваться, впаяют срок на всю катушку, да еще будут проблемы у родственников. Юноша раскололся, сам загнал себя в ловушку: суд осудил его на шесть с половиной лет колонии усиленного режима. Отец не выдержал и спустя несколько месяцев отдал богу душу в результате обширного инфаркта. А Марья Петровна постарела мгновенно: в свои шестьдесят стала похожа на 75-летнюю старушенцию. На ее лице читалась неувядающая суровость и какая-то безграничная покорность судьбе.
— Перажывем неяк, абы горш не было, — все твердила она Даше, рассказывая о своих бедах. А у самой слезы на лице пробивались сквозь широкую колею морщин.
— А вы не пробовали обжаловать решение суда в республиканской прокуратуре? – осторожно спросила Даша, рассматривая более чем скромное убранство дома.
— Писали мы с батьком всюду, кали ен яшчэ жывы был. Даже президэнту писали. Да яго, мабыць, и не дайшло. Дзе ж ты будзеш з милицыяй ваяваць? Кали б ен да нас прыехау, я б усе расказала. – Марья Петровна снова полезла в карман за платком и замолкла.
— Я постараюсь выяснить ситуацию. Обещать, конечно, ничего не могу. Но мы постараемся написать о вашей проблеме. Может быть, все и решиться.
— Спасибо, детка… Тольки ты не баишся, што цябе пасадзяць?
— А чего мне бояться? Я ведь ничего не совершала, — ответила Даша почти машинально и тут же подумала, что, наверное, сморозила глупость. Ведь этот Виктор, сын Марьи Петровны, тоже вроде бы ничего не совершал, если верить ее рассказу. Однако собеседница угрюмо сказала:
— А я дык ужо усяго баюся. Памираць не страшна, Тольки сыночка хочаццца пабачыць. Але усе рауно баюся. А скажы, хиба прауду кажуць, што кали Лагапава не избяруць, дык у нас света не будзе и пенсии не будуць плациць? – услышать этот вопрос Даша уж никак не ожидала, даже от сельской старушки, опутанной страхом с головы до ног.
— И кто вам такое сказал? – не выдержала Дарья.
— У сяле кажуць, и у горадзе. У суседки маей сын работае недзе у райиспалкоме. Дык ен таксама пра гэта казау.
— Да, не позавидуешь вам. И вправду говорят, у страха глаза велики. Не слушайте вы ни кого. Разве Лагапов людям свет дает. Его же на электростанциях вырабатывают. А пенсии вы сами себе заработали, и вам их выплачивает тоже не президент, а фонд социального страхования. Причем здесь Лагапов: будет он у власти, не будет? Не изберут его, значит, изберут кого-то другого… Впрочем, это пока мало вероятно…
Встречаясь с жителями Болотца, Даша все больше убеждалась: так как Марья Петровна, думают подавляющее число жителей деревни. Во всех своих бедах они винят местное начальство, хотя почти никто никогда не говорит об этом открыто и не предъявляет чиновникам претензии по поводу отсутствия водопровода или наличия глубоких ям посреди улицы. Живущие, в основном, за счет собственного хозяйства, сельчане ни на кого уже особенно не надеются. Они свыклись со своей нелегкой провинциальной долей и не верят в возможность ее улучшения, живя по принципу: лишь бы не было хуже. Верят только одному человеку – Лагапову. И готовы по-прежнему дружненько за него голосовать, как и на прошлых выборах. До них почти не долетают вести о политических баталиях в Менске, а об оппозиции они если что и знают, то только как «врагах», «шпионах» и «диверсантах». Ибо смотрят на мир за пределами родного села только через амбразуру своего телевизора. А там – безудержный оптимизм и эпидемия успехов. Потому и не знают болотинцы ничего о реальной жизни, о проблемах страны. А может, и не хотят знать. Возможно, им и так не плохо, жить в своем ограниченном пространстве, ни о чем таком не думать и раз в месяц устраивать себе праздник, принося в жертву очередного «свинтуса».
About the Author
