Уехав домой на выходные, Даша уже знала, что ей предстоит непростой разговор с мамой, и морально к нему готовилась. Она не стала скрывать от нее сам факт своего участия в «Молодой Беларуси». Анна Егоровна была, как мы уже отмечали, женщиной твердых убеждений, ярой сторонницей проводимого в стране курса. И без колебаний придерживалась мысли о том, что народ белорусский еще не созрел для демократического устройства, и над ним необходима сильная властная рука. Она была убеждена, что народу нашему очень повезло с лидером. Переубедить Анну Егоровну считалось делом совершенно безнадежным. Даша и не ставила перед собой такую задачу. Ей лишь хотелось защитить свой выбор, объяснить матери, что политически активная молодежь, к которой она теперь принадлежит, не авантюристы и не экстремисты, как об этом рассказывают по телевидению и пишут в государственной прессе. Если они и выступают против правящего режима, то лишь потому, что тот сильно тормозит развитие Беларуси. Разговор матери с дочерью и вправду получился трудным. Но без перехода на повышенный тон.
— Итак, объясни мне, пожалуйста, против чего вы собираетесь бороться? – строго спросила Анна Егоровна, когда они с Дашей остались наедине.
— Скорее не против, а за. За честные выборы, за правду, за справедливость. За то, чтобы чиновники работали для людей, а не на свой карман, — спокойно отвечала дочь.
— Значит, отец твой работает на свой карман…
— Мам, ну ты же знаешь, что я не папу имею в виду. Проблема в том, что таких, как он, меньшинство. За что его и не любят многие вертикальщики.
— А ты отдаешь себе отчет в том, что, становясь на тропу борьбы, рискуешь в любой момент быть объявленной государственной преступницей? Со всеми вытекающими…
— Да, мама, — твердо, не без удовольствия, ответила Дарья. – Я уже не маленькая и все понимаю. Но разве те, кто нарушают законы, воруют бюджетные средства, кто фальсифицируют результаты выборов, разве они не преступники? Власти выгодно объявлять преступниками и судить всех, кто выступает против. У нас хватают на улицах ребят, одетых в майки с национальной символикой, выходящих на улицу с плакатом. Разве в свободной стране такое возможно? Почему это происходит у нас, в начале третьего тысячелетия?
— Да, вижу, с тобой уже неплохо поработали активисты так называемой оппозиции. Власти правильно делают, что разгоняют их дубинками. Нечего народ будоражить.
— Мама, ну зачем ты так? Они нормальные ребята. Неравнодушные к судьбе страны. Думаешь, им очень хочется подставлять себя под удары дубинок. Рисковать своим будущим? И почему ты считаешь патриотами лишь тех, кто безоглядно поддерживает нынешнюю власть. А все остальные, выходит, «жулики и отморозки», как говорит Лагапов. Ведь правительство и Отечество – отнюдь не синонимы, пойми же это.
— В наше время синонимы.
— Что значит «в наше время»? Так считали во все времена, те, кто стоял у власти. И навязывали свою точку зрения обществу. Для того, чтобы показать людям свою исключительность и, тем самым, сохранить в неприкосновенности монополию на власть. Например, в 30-ые годы прошлого века сознании людей вдалбливали мысль о Сталине как о величайшем руководителе, стоявшем на страже Родины и социализма. И лишь спустя много лет выяснилось, что это был величайший преступник, погубивший миллионы людей.
— Значит, ты хочешь сказать, что ребята из твоей организации — ангелы небесные И именно они призваны вершить судьбу Беларуси.
— Удивляюсь тебе, мама. Весь наш разговор ты сводишь к тому, что кто-то должен прийти и изменить судьбу страны. Мы за то, чтобы каждый из нас действовал в меру своих сил и возможностей. Не надо сидеть и ждать, пока кто-то придет и на блюдечке принесет нам лучшую жизнь. Человек должен быть свободным: в своем выборе, поступках. Вот за это мы выступаем. И после того, как со мной говорил сотрудник из органов, я убедилась, что сделала очень правильный выбор.
Мать тяжело вздохнула и покачала головой. Казалось, что ей надоел этот разговор, и она желает его прекратить, оставшись, естественно, при своем мнении. Но Анна Егоровна была не из тех, кто так быстро сдается даже в словесном поединке с собственной дочерью. Неожиданно она собралась с мыслями и выдала целую тираду, которую наверняка могла выдать любая мать, выражая одновременно беспокойство за будущее своего ребенка и свое резкое неприятие его убеждений:
— Вы – молодые – неисправимые романтики. Вам свойственно бунтовать, жить с мечтой о справедливо устроенном, идеальном обществе. Неужели ты думаешь, что, даже добившись смены власти, вы установите рай на земле? Это же верх наивности. Не одно поколение должно смениться, прежде чем мы дорастем до цивилизации. Но вы хотите быстрых перемен. Вам невдомек, что на смену Лагапову и его команде (которые, как и все люди, безусловно, не идеальны) придут другие, гораздо чаще думающие о своем кармане, обладающие еще большими амбициями. И я не исключаю, что многие из тех, кто сегодня выходит на площадь и кричит «Долой диктатуру!», сами же поддержат будущего диктатора.
Даша смутилась и не сразу нашлась, что ответить:
— В чем-то ты права, мама. Конечно, нынешняя оппозиция неоднородна. Среди нее тоже есть люди, которые борются против режима из корыстных побуждений. С такими нам не по пути. Мы ищем свой путь, и мы его найдем.
— Да, несомненно. Вам хочется примерить на себя майку с надписью «Че Гевара». Это имя было очень популярно в странах социализма в годы моей юности. По иронии судьбы соцлагерь распался в конце 80-ых именно после череды революций. И вот теперь, похоже, новая волна. Украина, Грузия… Упаси Господь нам быть продолжением этого «черного списка». Потому что ничего хорошего ни одна революция не принесла, во всяком случае, для большинства населения. Лишь одно разочарование. Поверь мне, дочка. Ты зря рискуешь собой. Тем более, что большинство граждан Беларуси поддерживает Лагапова. Значит, идти против него – идти против народа. В такой ситуации власть будет действовать очень жестко. И, если надо, не остановится ни перед чем.
— Об этом я тоже знаю. Но я не могу пойти против совести. Тем более, когда уверена в том, что мы не делаем и не собираемся делать ничего противозаконного…
Совсем скоро Даша поняла, насколько она заблуждалась. Власть, действительно, готова была на все, чтобы обезопасить себя от возможных «сюрпризов» со стороны оппозиции, прежде всего, молодой поросли. С подачи президента парламент внес поправки в Уголовный кодекс, и теперь за участие в деятельности незарегистрированной общественной организации можно было схлопотать до трех лет тюрьмы. Потому ее фраза «… мы не делаем ничего противозаконного» даже с юридической точки зрения становилась уже неактуальной…
«Младобелорусы» собирались, как обычно, по воскресеньям, на квартире Олега Иваненко, которая наверняка прослушивалась органами. Поэтому серьезные вопросы чаще всего приходилось обсуждать виртуально. Изобрели даже свою «азбуку Морзе» — каждая цифра имела три буквенных обозначения. Общались и посредством обычных письменных сообщений. Иногда Олег доставал нужную литературу и рассылал ребятам. Потом они обменивались мнениями. Вся работа была направлена, в основном, на подготовку к предстоящим президентским выборам.
На съезде «Молодой Беларуси», прошедшем на загородной даче, решено было поддержать Александра Маркевича, руководителя регионального движения гражданских инициатив, как единого кандидата на пост главы государства. Однако окончательное решение должен был вынести Конгресс демократических сил, предстоящий в октябре.
Впрочем, главной задачей младобелорусы» определили не столько агитацию за будущего кандидата, сколько работу по просвещению граждан. Если удастся максимально использовать эту предвыборную кампанию, привлечь на свою сторону больше людей, общество вскоре может стать другим – так считали в молодежной организации. Ее лидер, Павел Северянин уже год как отбывал наказание на «химии» за активное участие в акции протеста против фальсификации итогов референдума о «третьем сроке» – очередного театрального плебисцита, выигранного Лагаповым. Власти, конечно, рассчитывали, что изоляция Северянина ослабит «Молодую Беларусь» или, по крайней мере, внесет раскол в ее ряды. Для этого в организацию внедряли даже специальных агентов КНБ. Но она только укреплялась и сплачивалась. Кто-то, испугавшись репрессий, уходил, но то были единичные случаи.
В основном же, парни и девушки настолько проникались общими идеями и ощущением своей причастности к возможным историческим переменам, что все запреты и давление со стороны властей еще больше их раззадоривали, прибавляли азарта и уверенности в себе. Им казалось, что еще немножко, еще чуть-чуть, и народ проснется, а сами они станут героями, подобно тому, как в конце шестидесятых годов прошлого века их сверстники смогли повлиять на историю западной цивилизации, выразив свой протест против беззакония и несвободы.
…В 1968-м году невероятные события происходили на всем земном шаре. В Китае Председатель Мао вывел миллионы молодых людей на улицы: громить университеты, министерства, парткомы. В Чехословакии Александр Дубчек восстал против господства Москвы и призвал ликующие толпы студентов строить «социализм с человеческим лицом». В Нью-Йорке молодые революционеры захватили Колумбийский университет. В Париже вокруг Сорбонны построили баррикады. В Западном Берлине студенты забросали бутылками с зажигательной смесью штаб-квартиру всесильного газетного магната Акселя Шпрингера. В центре Рима студенты атаковали полицию. То же самое происходило в Мадриде, Турине, Стокгольме, Бонне, Брюсселе. Подобной солидарности в Европе не видали со времен революций 1848-го года. Казалось, начинается мировая молодежная революция.
Впрочем, ни одна революция не может быть понята до конца. Однако 68-й год случайностью не был. К тому времени западная молодежь пришла к заключению, что старшие поколения лгали ей. Двадцатилетние всегда так думают и частенько бунтуют против «отцов». Однако в шестьдесят восьмом у двадцатилетних были особые основания бунтовать: Запад, действительно, зашел в нравственный тупик. С детства двадцатилетние слышали одно и то же: они живут в лучшей части земного шара, свободной и процветающей. С точки зрения отцов, это было оправдано. После войны многие страны по ту сторону Берлинской стены вступили в эпоху экономического подъема. Старшее поколение, пережившее войну, провозгласило западное сообщество самым совершенным и единственной проблемой считало борьбу с коммунизмом. «Не стоит попусту раскачивать лодку. Лучше следовать по проторенной колее: университет — работа — покупка автомобиля — покупка дома — покупка еще одного дома — завещание — кладбище. Не надо высовываться. Жизнь должна протекать по добропорядочному шаблону. А иначе что подумают коллеги и соседи?» — возглашала правящая элита.
Новое поколение задавало свои вопросы. Что делают американские войска во Вьетнаме? Борются с коммунизмом? Но при чем вьетнамские дети, погибающие под американскими бомбами? И зачем конкретному 20-летнему Джону идти в такую армию? Для чего Запад поддерживает режим «черных полковников» в Греции? Что, тоже во имя борьбы с коммунизмом? Постойте, а что происходит в самих странах Запада? За что убили Мартина Лютера Кинга? Почему в США есть негритянские гетто? Почему в рабочих предместьях Парижа сохранились самые настоящие трущобы? Почему на юге Италии недоедают дети? Почему в лучших университетах процветает административный диктат? Молодежь заметила то, что проглядели профессионалы-аналитики: средний класс оброс жирком, стал косным и неповоротливым. Он хотел жить так же, как жил сто лет назад — с бедным не делиться, с богатым не судиться. Против этого принципа молодежь и восстала.
Итогом стал резкий поворот, в сторону капитализма с человеческим лицом, который худо-бедно существует и поныне в подавляющем большинстве развитых стран. Но не в Беларуси. Здесь мы, как и во многом другом, сильно отстаем. Лет на пятьдесят. Пора бы это отставание ликвидировать — были уверены ребята из «Молодой Беларуси» и других молодежных организаций, разделяющих подобные убеждения. Они, как и их сверстники полвека назад, не хотели соглашаться с диктатом и произволом, с отсутствием реального выбора, с тем, что им затыкают рты. С тем, наконец, что власть действует зачастую бесконтрольно и в своих собственных интересах. Они не хотели уезжать за границу, но не хотели и мириться с тем, что видели вокруг себя. Они хотели бунтовать. Бунт теперь становился для них чуть ли не главным делом всей их жизни.
About the Author
