Менск праздновал очередной день города. Как всегда, торжественно и пышно, с морем пива, шашлыков и всякого горячительного. Словно грибы, вырастали посреди бетонного аквариума многочисленные сценические площадки, на которых выступали фольклорные коллективы в национальных костюмах. В промежутках между ними выходили не отягощенные голосом певицы, ублажавшие изрядно разогретую публику незатейливыми движениями различных частей тела под плохо скрываемую фонограмму.
— Кондово все это, — заметил Андрей, когда они с Дашей прогуливались по набережной Свислочи.- Ни вкуса, ни фантазии.
— Молодежи, однако, нравится, — заметила Дарья.
— Да, ей нравится ловить драйв с банкой пива в руке, которую потом можно бросить на тротуар, не рискуя быть оштрафованным. Для многих это проявление свободы и высшей справедливости.
Не иначе, как в подтверждение сказанного, кто-то из проходящей мимо компашки выбросил опустошенную жестянку, и она звонко покатилась по разноцветной тротуарной плитке. Еще спустя пару часов сотни таких же пивных резервуаров разлетались по столичному мегаполису. Они будто становились символом уходящего праздника, его визитной карточкой. Как и тысячи молодых людей под градусом, бродящих группами и сопровождающих себя маловразумительными возгласами и колоритным повизгиванием.
Даша вспомнила, как во время празднования Дня независимости неподалеку от Дворца спорта возникла массовая драка. Три десятка молодых людей, в основном, подростки, минут сорок рьяно молотили друг другу на глазах у менчан, которые, в большинстве своем, оставались равнодушными к происходящему. Они с подругами тогда и вызвали милицию. Стражи порядка приехали, когда кулачный бой уже подходил к своему логическому завершению с большим количеством фингалов и прочих травм. Казалось, что они даже не слишком старались разнять противоборствующие стороны.
— Теперь ты понимаешь, что никакой революции у нас в ближайшее время не произойдет?- неожиданно спросил Андрей после того, как Даша поделилась с ним воспоминаниями о недавних событиях.
— Да. Что-то, а митинги наша доблестная милиция разгоняет с куда большим упорством, нежели банальную драку. Наверное, им это хорошо оплачивается.
— Но я не это имел в виду. Ты же видишь, как много в обществе равнодушных. Большинству абсолютно «до лампочки», что там будет происходить наверху. Пусть хоть триста раз нарушают законы и Конституцию, если их это напрямую не касается. В том-то и сила режима, когда народ безмолвствует. Ты же сама видишь, что людям нужно: хлеба и зрелищ. Или, выражаясь по-народному, «чарку да шкварку». И власть это с лихвой обеспечивает. А если кто-то себе лбы порасшибает, так даже лучше: энергия молодежи уйдет в синяки, а не будет потрачена на политику.
Нетрезвое сообщество разгулялось, заполоняя собой все большее пространство у реки. Агрессивно-веселая масса молодых белорусов, освободившиеся от желания думать, разливалась шумным потоком по оживленной улице у Троицкого предместья. До салюта оставалось часа два, и многие уже не знали, куда себя деть. В ожидании кульминации праздника они рассаживались на газонах, лениво покуривая и попивая пивко. Неприятный запах сигаретного дыма перемешался с воздухом.
— Давай уйдем отсюда, — предложила Даша, не в силах больше смотреть на то, как испоганили праздник.
— Да. Подальше от этого сброда, — согласился Андрей.
— Не говори так.
— Я привык называть вещи своими именами.
— Не будь снобом, не все же такие.
— Как видишь, немое большинство. Вот мы с тобой принадлежим к меньшинству. А кто-то сейчас купается в Адриатическом море и правильно делает. На запад надо ехать, к гламурным европейцам. Чтобы жить нормальной жизнью и не видеть всего, что здесь происходит.
— Ты опять о том же, Андрюша. Я же говорила, что хотела бы не бежать в Европу, а принести ее сюда. Уехать ведь проще простого. Но кому-то нужно обустраивать Беларусь, выращивать здесь европейский уголок. Мне кажется это возможно: нужно просвещать людей, нести в общество здоровые идеи, чтобы они и здесь приживались.
— Звучит красиво, но далеко от реальности. Нет у нас общества, Даша. Есть население, весьма и весьма разобщенное и в массе своей очень далекое от настоящих европейских ценностей. А главное – невосприимчивое ни к какому обновлению. Большинство людей живут, как в скорлупе, варятся в собственном соку. И им глубоко наплевать на то, как живут в Европе. Они хотят жить так, как живут. Серо, буднично, с тяпкой в руке и граненым стаканом на столе. Желательно полным, но для этого, по нынешним временам, ненужно много вкалывать. А такие понятия, как свобода, цивилизация, не для них. Это все равно, что показать папуасу компьютер. Он просто не будет знать, что с ним делать. Здесь никогда не будет хорошей жизни. Ни-ко-гда!
— Да не утрируй ты. Разве те люди, которых мы с тобой знаем, разве они такие?
Менталитет, конечно, вещь упрямая, но он ведь тоже меняется. Да, мы отстаем от запада в этом плане. Но не безнадежно, — не унималась Дарья.
— Считай, что безнадежно. Но дело даже не в экономической либо культурной отсталости. Просто мы другие. Понимаешь, дру-ги-е. Нам, то бишь большинству, ненужно многое из того, во что свято верят европейцы и американцы. Мы по уши погрязли в болоте, и солидарны с властью в том, чтобы сидеть в нем еще двести лет. А тем, кто хочет высунуться, вроде тебя, дают оглоблей по голове, с молчаливого согласия большинства. Прости за откровенность, но это так.
Даша снова хотела возразить Андрею, но что-то ее остановило. Они едва успели свернуть в Купаловский сквер и увидели перед собой хорошо знакомую картину. На скамье, недалеко от памятника великому песняру, приютились трое мужчин в засаленных трико и шлепанцах на босу ногу. Рядом с ними стояла опорожненная на две трети бутылочка «червивки», а территория возле скамейки была сплошь усеяна семечной шелухой. Один из сидящих, в сероватой кепке и с широкими усами, о чем-то рассказывал, периодически матерясь и поплевывая в шелуху.
— Вот, можем подойти и спросить: господа, а вам нужна Европа? Вам нужны демократия и свобода? – с нескрываемой иронией предложил Андрей.
— Хочешь, я за них отвечу?
— Интересно было бы взглянуть на их удивленные физиономии. Они-то и слов таких не слышали.
Словно, желая испытать контраст, Даша и Андрей забрели в маленькую кафешку и «по-европейски» просидели за чашкой чая весь оставшийся вечер. Они даже не видели салюта. И не хотели видеть. Ибо он теперь олицетворял для них испорченный праздник…
… Организация «Молодая Беларусь» медленно, но верно набирала популярность. В отсутствие лидера, коротавшего дни «на химии», инициативу взяла на себя группа его сторонников, среди которых особенно выделялись Олег Иваненко и Платон Киреевский (последний только в этом году закончил вуз и работал программистом в небольшой столичной фирме). Эти ребята отличались стойкой убежденностью и отменными лидерскими качествами. Таких, к сожалению, было не так уж много в молодежной среде. Главной задачей они считали пополнение рядов организации, но не чисто механическое. Важно было привлечь новых людей, разделяющих демократические ценности, из регионов, из самых низов, тех, кто знает жизнь не столько тусовочную, сколько реальную, во всех ее проявлениях. Нужно было разбудить молодежь, и таким образом вдохнуть свежую струю в деятельность всей белорусской оппозиции, которая в последнее время изрядно погрязла в межличностных раздорах и межпартийных склоках.
«Если бы наши старшие товарищи вместо личных амбиций поставили на первое место интересы страны, демократии, свободы, — как было бы здорово. Мы б тогда многого достигли», — не раз повторял Олег.
На собрании, где принимали новых членов (в их числе была и Даша Стрельцова), сильное впечатление произвела молодая учительница Ирина из Новополоцка. Она взахлеб рассказывала о том, как прошел ее первый учебный год в качестве наставницы белорусского языка и литературы. И чем больше Даша слушала эту исповедь, тем больше проникалась уверенностью, что в стране что-то нужно менять.
— Когда я шла работать в школу, у меня было представление о ней, как о храме знаний, где, конечно, есть проблемы, но педагоги объединены общей целью — сеять доброе, разумное, вечное. Но, к сожалению, первый год работы круто изменил мои представления и заставил о многом задуматься. Начну с того, что главным в оценке деятельности педагога со стороны администрации моей школы является не проведенный урок или учебно-воспитательный процесс, а формально составленные планы, чтоб без единой закорючки. А еще оформленная подписка на «правильные» газеты, собранные с родителей деньги на ремонт класса и другие школьные нужды. Что я успела заметить, среди педагогического коллектива немало людей, готовых в любой момент взять под козырек и выполнить любые приказы сверху. Нужно обеспечить явку на хоккей, чтобы дворец был заполнен, срывайте учеников с урока и тащите на матч – и срывают, и тащат. Наш «трудовик» ночами трудился над изготовлением доски почета, которая срочно понадобилась райисполкому к очередному идеологическому совещанию. Ему ни копейки не заплатили. Зато сказали прямым текстом: не сделаешь – вылетишь с работы. И это не единичный случай, когда силой власти администрация и районо держат учителей в страхе. Никакая инициатива не поощряется. Вся работа построена на приказах и языке ультиматумов: ты должен, ты обязан, попробуй только не сделать или сделать не так. Но самое обидное, что эта атмосфера страха и давления распространяется и на детей. Волей-неволей большинство учителей в таком же духе разговаривают с учащимися. И они тоже впитывают этот селекторный стиль дубинки и окрика. Вся система направлена на подавление личности, на воспитание послушных овечек, воспринимающих только язык понукания. Похоже, именно такие граждане нужны сегодняшней власти. И я очень сомневаюсь, что в других школах ситуация сильно отличается. Скорее, это явление всеобщее, имеющее, может быть, разную степень выражения.
Даше этот рассказ особенно запал в душу, поскольку ее мама тоже работала учительницей. И также нередко делилась подобными переживаниями. Правда, она, в отличие от Ирины, не бунтовала, а наоборот смирилась с общепринятым порядком вещей.
Она свято верила в то, что советская система образования являлась когда-то лучшей в мире, и от нее вовсе не нужно отказываться, а лишь немного подкорректировать с учетом времени. А нынешняя белорусская школа максимум взяла от советской. Главное – как можно больше нагрузить ребенка знаниями. Минимум творчества, максимум зубрежки. Этого Дарья не любила. В старших классах ей очень часто хотелось поспорить с учителями, особенно гуманитариями, по ряду тем. Далеко не все это приветствовали, некоторые смотрели на нее с явной укоризной. Лишь один историк Вадим Александрович Климович умел так закручивать дискуссию, что весь класс обожал и сам предмет, и учителя.
Он никогда не вступал ни в какие партии, тем более, не занимался политикой. Но по многим вопросам имел собственную точку зрения, причем, всегда мог ее четко и грамотно аргументировать. И не боялся говорить с учениками о современной жизни в Беларуси: о политике, экономике, настоящем и будущем. Когда информация об этом дошла до директора, тот намекнул: мол, нечего разлагать молодежь, настраивать ее против своего государства. На что Климович тут же нашел что возразить: если ученики во время уроков курят прямо под окнами учительской, и мы делаем вид, что не замечаем, то как прикажите называть подобные вещи? Директор сильно обиделся. И вскоре Вадиму Александровичу было объявлено о решении перевести его в другую школу. За учителя активно вступился весь 11»А», где училась Даша. Для нее это стало первым опытом «революционного» протеста. До конца учебного года Климовичу дали доработать. На выпускном он искренне благодарил ребят за проявленную смелость и настойчивость. А на следующий день сам написал заявление и ушел из сферы образования…
«Побольше было бы у нас таких людей — творческих, думающих, но не о пресловутой «чарке» и «шкварке», а о том, как обустроить Беларусь, сделать ее чище, светлее, сильнее. Ведь если мы не будем об этом думать, за нас подумают другие», – так рассуждала Дарья, возвращаясь в общежитие после собрания, на котором ее приняли в «Молодую Беларусь». Она сделала этот шаг вполне осознанно, зная, на что идет. И ей приятно было услышать от отца, к которому она накануне обращалась за советом, слова поддержки: «Решай сама, дочка. Главное, чтобы ты поступала по совести». Фактически, это был знак одобрения, и Даша очень им дорожила. Для нее это был дополнительный стимул. Хотя, проигрывая все варианты, она понимала, что даже отец, в случае чего, вряд ли сможет защитить ее от тяжелой репрессивной машины.
Осененная своими мыслями, Даша не заметила, как спустилась в переход станции метро «Московская» и оказалась перед холодным бездушным турникетом. Отдав ему на съедение очередной пластиковый жетон, она вышла на платформу и стала привычно всматриваться в лица стоящих пассажиров. Казалось, все они были похожи, как первые подснежники в лесу. И трудно было разглядеть в каждом из них нечто такое, что выдавало бы внутреннее состояние этих людей, кроме озабоченности. Даша уже не раз отмечала для себя, что в транспорте, особенно в подземном, лиц почти не видно. Преобладает лишь теневидная, безликая и почти бесчувственная масса. Она хаотично перемещается в пространстве, подобно молекулам и атомам. Окунаясь в эту волну, невольно попадаешь во власть всеобъемлющей тоски и непонятной тревоги.
Дождавшись поезда, Даша протиснулась в последний вагон и повисла на поручне. Вагон живо нырнул в глухую темноту туннеля. Дарья остановила взгляд на девушке, вероятно, своей ровеснице, которая сидела рядом. Хрупкая на вид, хорошо одетая, в дорогих сапогах и с вычурной глянцевой сумкой. Голова у нее клонилась, точно одурманенная героином. Густо накрашенные глаза были закрыты. Растрепанные волосы еще сохраняли следы укладки, но все больше напоминали остатки неубранной в поле соломы. На подъезде к следующей станции голова девушки резко упала на грудь, и сама она медленно скатилась на пол и тут же очнулась – только для того, чтобы снова сесть на скамью и погрузиться в сон. Тучная молодая женщина, сидевшая рядом с ней, укоризненно поджала губу и направилась к выходу. Даша проехала еще пару остановок и вышла из голубого вагона, чтобы подняться на поверхность. Там, однако, она тоже не почувствовала прилив оптимизма, вглядываясь в уставшие глаза земляков. Только безмятежные пары влюбленных явно выделялись на фоне мрачной, отягощенной житейскими заботами массы. Их появления в людных местах было сродни ярким лепесткам, распустившимся на опушке леса, посреди долгой туманной суеты. Чтобы созерцать их на менских улицах, уже стоило выходить из дому – подумала Даша и направилась в сторону университетской «общаги».
About the Author
