С тяжелыми мыслями вернулся Евгений после встречи с президентом. Не обнадежил его Лагапов. А лишь усилил бурю протеста и породил новые сомнения в правильности выбранного страной курса. Ведь он, Стрельцов, был для людей олицетворением этого курса, его представителем на местном уровне. Не должность волновала его больше всего. Но будущее. Ибо не мог он, как опытный управленец, не лишенный здравомыслия, не видеть, куда катится страна. Не мог не понимать, что чрезмерная централизация и отсутствие реальной свободы не местах отнюдь не способствует экономическому росту, скорее, сдерживает его, удобряя почву для коррупции. А рост ВВП, пресловутый «вал», создаваемый, по большей части, на старых, не модернизированных предприятиях, вовсе не есть показатель истинного положения дел в экономике. Что толку, что продукция лежит на складах, либо продается с нулевой рентабельностью? Получается, что экономика работает ради самого процесса, а не ради результата.
Супруга Анна Егоровна не разделяла его опасений. Женщина властная, консервативных взглядов, жившая по принципу «не рушыць даўніны, не ўводзіць навіны», работала завучем в школе. Она была искренне убеждена в том, что сильная президентская власть белорусскому народу нужна, как воздух. А «исконно славянские ценности» не должны вытесняться западными. Правда, что конкретно она имела в виду под «славянскими ценностями», Анна никогда толком не говорила. Зато мужа постоянно попрекала: мол, не стоит слишком уж либеральничать, с нашим народом надо пожестче,, как с детьми, не достигшими совершеннолетия и не понимающими жизни.
— Доиграешься ты, Женя. Своим либерализмом погубишь себя и семью, — в сердцах восклицала она в те редкие минуты, когда они ужинали вместе. – Чего ты хочешь добиться? Чтобы все стали честными? Так для этого поколения должны смениться. Нет у нас ангелов на земле. Но те, кто за президента, по крайней мере, желают добра своему народу. Не то, что эти оппозиционеры. Ходят по улицам со своими бело-красными тряпками и борются за власть на западные деньги. Сами-то небось живут на Канарах, пару раз в год приезжают в Менск, чтобы потусоваться на какой-нибудь площади, сделать картинку, получить свои доллары и снова уехать. Это разве честно?
— Наивная ты, Аня. Веришь всему, что показывают по телевизору. Я, наверное, больше твоего информирован. Не так все однозначно. Честные порядочные люди, искренне желающие добра своему народу, есть и среди сторонников Лагапова, и среди его оппонентов. Как, впрочем, и проходимцы, думающие только о своих карманах. Разве Ворягин – не пример последних. Он был директором швейной фабрики еще до 1994 года и фактически стал ее хозяином. Работал только на себя, распоряжаясь доходами предприятия, как своими собственными. Вспомни, как он дрожал после победы Лагапова. Думал, все, конец. И с должности снимут, и посадят за коррупцию. А потом, видя, что его никто не трогает, осмелел, портрет над собой повесил. И благополучно продолжал красть, пока его не забрали в Минпром, руководить управлением. До сих пор крадет, и никто ничего с ним сделать не может. Кто в этом виноват, скажи? Оппозиция или власть, которая борется с коррупцией только на словах?
— Что-то я тебя не понимаю. Ты говоришь так, как будто состоишь в рядах какой-нибудь партии. Ведь негоже представителю вертикального ряда выпадать из него, делать предательские шаги в другую сторону.
— Да не предательство это, а здоровая критика. Кто-то же должен отрезвлять. Если все дуют в одну дуду, со всем соглашаются, видя недостатки, это неизбежно ведет к застою и гибели системы. Мы это уже проходили на рубеже 70-80-ых.
— А зачем ты Дашу настраиваешь против власти? – не унималась жена.
— Никто ее не настраивает. Даша – взрослый человек. Она вправе сама принимать решение и делать свой, осознанный выбор.
— Но ты же отец. Ты должен сказать свое жесткое слово. В семье, как в государстве, должна быть твердая власть.
— Ты что, предлагаешь мне поехать в Менск и ходить за ней по пятам?
— Нет. Но с ней нужно серьезно поговорить. Для ее же блага. Неужели ты хочешь, чтобы Даша пострадала за свои убеждения? И потом, где это видано вообще, чтобы дочь председателя райисполкома слыла оппозиционеркой?
— Хорошо. Я обещаю, что поговорю с ней. Но никаких обязательств брать с нее не буду. Пусть она поступает по совести, а не по приказу…
После того разговора с женой минуло недельки две. Перед Дашиным отъездом Стрельцов
задал ей лишь один вопрос: «Почему ты не вступаешь в СРМ?» (Союз республиканской молодежи, находящийся под контролем Лагапова). Ее ответ показался Евгению весьма убедительным: «Не хочу, папа. Там в руководстве одни карьеристы. Они спят и видят перед собой высокие кабинеты. Есть, конечно, и толковые ребята, но их явное меньшинство. Все мои друзья осуждают политику, проводимую президентом. Но я с ними не потому, что это мои друзья. А потому, что разделяю их убеждения. Нашему народу не только чарка и шкварка нужна. Благополучие страны возможно лишь тогда, когда люди почувствуют себя нацией, ответственной за свое будущее… Прости, папа, если я тебя чем-то обидела».
…Сентябрь на Полесье всегда был самым горячим месяцем. Шла компания по заготовке «второго хлеба». Хотя для многих картофель давно уже стал первым, основным продуктом, обеспечивающим более-менее безбедную жизнь. Им не только кормились сами, но и кормили скотинку, дававшую мясо и неплохой прибыток к скудному доходу. Картофель для белорусов – не товар, а образ жизни, способ мышления. Участки земли, именуемые «сотками» – нечто святое, объединяющее тысячи людей, независимо от рода деятельности и материального достатка.
Стрельцов приехал в родное село Максимово аккурат в разгар уборочной страды. На полях выстроились плотные «редуты» из мешков с «бульбой». Женщины, чьи головы были увенчаны цветастыми платками, вооружившись тяпками, монотонно доставали уставшими руками клубни из земли, отправляли их в кош, а оттуда – сыпали в мешки. Мужики тягали на спинах добытый «скарб». Здесь были и крестьяне, и учителя, и врачи…Казалось, технический прогресс никак не коснулся простых сельских жителей. Даже не верилось. В каких-то ста метрах от этого поля люди пользуются Интернетом. А здесь все еще господствует примитивное мотыжно-лошадное земледелие – подумал Евгений, глядя на полусогнутые фигуры белорусок, упрямо повторяющих простые незатейливые движения.
Евгений остановил машину на обочине дороги и пошел по полю. Он любил общаться с народом в таких, полевых условиях. И сельчане за 10 лет успели привыкнуть к тому, что глава района частенько наведывается не с инспекцией, а просто так, поговорить по душам.
– Как картошечка? – весело спросил Евгений уже немолодую женщину, звали ее Ангелиной Петровной.
– Грех жаловаться. В этом году хорошо уродила. А много ли нам надо? Хлеб, картошка, да сало будет – с голоду не помрем. Мирное небо – будем с хлебом. Абы войны не было. Одна беда у нас: спивается село. С этим надо что-то делать.
Пообщавшись с людьми, Стрельцов словно заряжался дополнительной энергией. С высоты своего положения ему трудно было согласиться со всем, что они говорили. В то же время, он понимал: переломить психологию «шчырага» белоруса намного сложнее, чем вручную перепахать это поле в 20 гектар. Видя, сколько труда, сколько сил, физических и нравственных, вкладывают эти люди в землю, он никак не мог понять, почему их не хватает на то, чтобы привести в порядок приусадебные участки: отремонтировать и покрасить заборы, вымыть окна, посадить цветы? Неужели материальное настолько отодвинуло эстетику? В конце концов, не хлебом единым жив человек.
В Максимово Стрельцов приехал, чтобы навестить родителей. Давновато он не общался с ними, не впитывал в себя нежный аромат теплых маминых пирогов. С отцом хотелось поговорить о многом. Кто, как ни он, бывший председатель колхоза и просто умудренный опытом человек, мог понять и разделить его переживания, подсказать, как действовать дальше. Вдвоем они надолго усаживались в беседке, которую отец когда-то соорудил своими руками из бревен, без единого гвоздя. Они ставили на стол кувшин с отменным березовым соком, местного разлива, и затевали долгий, многочасовой разговор. Мать лишь изредка заходила, приносила свежие бутерброды, дарила им свою щедрую улыбку, и снова уходила. Неинтересны ей были разговоры о политике. В то время, как муж, Василий Никифорович, и сын, возглавляющий сейчас целый район, только и о ней говорили.
— Устал, я батя. Устал видеть все больше нарастающее противоречие между словом и делом. Когда тебя вынуждают лепить дутые цифры, врать людям, что в стране все делается правильно и у нас все хорошо, а будет еще лучше. Но я то вижу — это далеко не так. Я отлично знаю, что стоит за хваленым ростом ВВП и «потемкинскими агрогородками». Знаю, сколько дармовых денег поступает из России в виде кредитов и дешевых энергоресурсов. А сколько этих денег отмывается, оседает потом в карманах чиновников, как наших, так и российских. Народ кормят байками о каком-то процветании. Горько на это смотреть. Горько и обидно. Разве этого хотел наш народ, когда выбирал Григория Алексеевича? Выходит, обманули мы людей. И я тоже в этом повинен. Хотя сам искренне верил, что удастся сделать лучше.
— А ты бы поехал к Лагапову, поговорил по душам. Уж тебя-то он наверняка выслушает, потому что давно знает.
— И я тоже так думал. Поехал, поговорил. Ну и что? Он пообещал подумать над моими словами. Но ничего же не меняется. Все живое, здоровое губится на корню. Зато в почете фаворитизм, угодничество и подхалимаж. Кто ближе к телу, тот и пан. Они-то и делают политику. Люди из окружения президента владеют сегодня целыми предприятиями, миллионами ворочают. Лагапова это все устраивает. На таких прихлебателях система и держится. Но не будь его самого, все рухнет в одночасье, как карточный домик. Разве это нормально?
— Ты знаешь, я ведь тоже жил и работал во времена административного нажима. Может, порядка и справедливости чуть побольше было. Но, в основном, работала та же система подавления. Кто-то умудрялся карманы набивать, а кто-то — шишки. Сразу после войны еще тяжелее было. Сейчас хоть какие-то деньги выделяют. А тогда – ничего. Земля была, кони, плуги и вилы. Делай, что хочешь, но урожай обеспечивай. Приписки тоже были. Но мы в своем колхозе старались честно работать. За что и получали, конечно…
— Выходит, за последние 50 лет ничего не изменилось Главным по-прежнему является не результат, а ее величество цифра. Мне до сих пор не могут простить, что в одном из самых благополучных районов за «третий срок» проголосовали на референдуме «всего» 72 процента, а не 88, как у других. К сожалению, сила нынешней власти не основана на правде… Знаешь, папа. За детей обидно. Дашка уже на четвертом курсе. Она, в отличие от многих сверстников, не хочет уезжать из Беларуси. И материально себя наверняка сумеет обеспечить – дело не в этом. Но я не хочу, чтобы она жила в обществе, в котором нужно постоянно лгать, где кто-то будет за нее решать, как ей жить и чем дышать. Вот что страшно, понимаешь… Да что мне тебе объяснять. Ты же сам прошел через все это.
— Да, прошел, — Василий Никифорович на минуту задумался, прикрыв рукой подбородок. Словно, пытался понять, о чем поют на прощанье сентябрьские соловьи. – Моего отца, деда твоего, расстреляли в тридцать шестом. Есть вероятность, что и он лежит в тех самых Куропатах, о которых много говорят в последнее время. А за матерью увязался некий «ухажер», как оказалось, сотрудник НКВД. Сказал, что если не отдастся ему, всю семью, всех родственников «врагами народа» сделает, под расстрел пойдут. Она пострадала за нас всех. Выбора-то у нее фактически не было. А меня потом сколько раз тягали на допросы, уже после войны. Но мы все равно верили. Верили в партию, в товарища Сталина. Когда он умер, соседка чуть с ума не сошла, говорила, как же мы без него-то жить будем? Вот такие были времена. Так что мне есть с чем сравнивать, Женька. Может, сегодня и не самое лучшее время, но то, что бывало гораздо хуже – несомненно.
— В том-то и дело. Мы лучшего не видели. Потому и быстро привыкаем к тому, что нас давят. Чуть отпустили вожжи, да и ладно. Главное – не высовываться лишний раз. Залезь в хату, задерни плотно шторы на окнах, а еще лучше закрой ставни, сиди и помалкивай. Система – как каток. Против нее один человек – букашка. Другое дело – массы. Самая большая опасность существует тогда, когда в одних руках сосредоточена огромная власть. Будь то президент, председатель райисполкома или простой майор НКВД.
— Вот скажи честно: у тебя ведь много власти. Часто ты ей злоупотребляешь?
— У меня, как и у любого моего коллеги, власти гораздо больше, чем ее было у первого секретаря райкома. Меня втихую называют «неправильным чиновником»: взяток не беру, в аппаратные игры не играю. Короче, изрядно нарушаю неписанные законы вертикали. И не потому, что боюсь тюрьмы. Ведь в нее гораздо легче угодить, будучи «белой вороной». Просто у меня принцип: не идти против народа. Против системы можно. Меня «менты» ведь почему не любят? Я же на них время от времени наезжаю. Они мне свои показатели подсовывают, а я их упрекаю, что хулиганов не ловят, не упреждают преступления, которые можно и нужно упредить. Был в Европе: там полиции на улицах не видно, но если что случается, она тут как тут. А у нас могут человека резать в центре города, за 300 метров от РОВД, и никого… Так же и по другим делам. Недавно Лагапов телеграмму прислал: увеличить поголовье коров. Вся область отчиталась о выполнении. Один я не выполнил. Меня губернатор на ковер вызывал: почему тянешь назад весь регион? А я ему весь алгоритм тут же на стол выложил: как липовые отчеты пишутся. И чего стоят эти «головы». Во многих хозяйствах они приносят одни убытки. Мы же не требуем от председателей СПК поголовья ради поголовья, центнеры ради центнеров. Прибыль – вот главное звено. И при социализме, и при капитализме – как ни крути. Чего еще не хватает нашей власти, это здравого смысла. Все построено на какой-то виртуальной реальности. Виртуальная Беларусь, напоминающая огромный лабиринт, из которого есть только один выход. Все его видят, но упорно обходят стороной, ибо боятся перемен, как огня. Перемены могут разбить скорлупу, в которой так удобно находиться. Вот мы и ходим по длинному узкому лабиринту, со скорлупой на шее.
— Демократ ты, однако, — заметил отец, поглаживая седую шевелюру, и после небольшой паузы продолжил.- А может, все дело в ментальности? Ну, не готовы мы к другой жизни, более цивилизованной. Значит, не пришло еще наше время.
— А оно и не придет. Если мы будем молча созерцать все происходящее, не делая никаких попыток к сопротивлению.
— Мы – это кто? Ты, что ли, станешь сопротивляться? Так тебя быстро прижмут к стенке.
— Знаю. Хотя и пытаюсь в меру возможного. Но я тебе откровенно скажу, отец. Ни ваше, ни даже наше поколение уже не способно что-либо кардинально изменить. Надежда теперь только на молодежь. Их разум еще не затуманен всевозможными догмами, в их душах больше романтики, а в глазах – больше смелости и решительности. И главное – они могут общаться со сверстниками из Европы, где жизнь тоже далека от идеальной, но более приближена к ценностям свободы и справедливости. Там общество контролирует власть, а не наоборот. Наверное, ты отчасти прав: мы не достигли еще столь высокого уровня развития, чтобы люди были способны контролировать работу чиновников. Но надо к этому стремиться. Иначе мы никогда не выйдем из прожженного удушливого лабиринта. Никогда не сможем жить нормальной полноценной жизнью. Поверь, что ни я один так думаю. Так думают многие. Но скорлупа не пропускает мысли через себя, не дает им материализоваться.
Василий Никифорович снова помолчал минутку, вдохнул ноздрями глоток свежего воздуха, потом медленно произнес фразу, которая пришлась Евгению явно по душе:
— Помнится, Моисей водил свой народ по пустыне сорок лет. Пустыня для евреев тоже была своеобразным лабиринтом. Но вышли же наконец… На все нужно время, сынок. Исторически мы должны созреть для перемен. Первый заход, в 1991-ом, оказался, как видишь, неудачным. Значит, неизбежно будет второй. Может, я уже не доживу. Ты должен дожить. Дарья – тем более. Ее поколение станет главной движущей силой перемен. В этом твоя правда.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…
About the Author
