Стрельцов приехал в Миховичи с тяжелым чувством. Он не знал, что скажет людям, как посмотрит им в глаза. Ведь Иван Шайко был и его выдвиженцем. Глава сельхозкооператива никогда не скрывал своей горячности, импульсивности. Но за всеми недостатками Ивана Петровича просматривалась жесткая хозяйская хватка и умение внушить людям уверенность в успехе общего дела. Это было важно для руководителя, тем более, в условиях царившей на селе апатии. Коль государство сделало ставку на общественный сектор, его можно было поднимать только за счет нестандартных подходов в сочетании с гибкостью руководителя и строжайшей дисциплиной на производстве. Но кадровый голод ощущался повсюду. Толковых, грамотных руководителей на поверку оказалось не так уж много. А тех, кто обладал еще и высокими личностными качествами, можно было по пальцам пересчитать. Вот и приходилось выбирать, исходя из реальных возможностей, делая ставку, прежде всего на результат. Шайко был сильным руководителем. И хозяйство он поднял буквально из руин. За пару лет из отстающего вывел в лидеры. Но не может быть никакого оправдания тиранству. Лучше бы в СПК доили молока не 6 тысяч, а 4 тысячи от коровы, но без чрезвычайщины и, уж, тем более, рукоприкладства — вслух рассуждал Евгений Васильевич по пути в Миховичи.
На собрании он не пожалел слов для осуждения Шайко. Извинился за то, что допустил ошибку, рекомендовав его на должность. Иван долго стоял, опустив глаза, пытаясь оправдываться: дескать, не мог по-другому бороться с разгильдяйством и воровством.
— Это не оправдание, — отрезал Стрельцов, как выстрелил.- Даже с животными так не обращаются. А здесь люди. Ваша задача – организовать их труд, не нарушая законов, как моральных, так и юридических. А вы что устроили? Рабовладение в двадцать первом веке. Да вас надо за это привлечь не только к административной, к уголовной ответственности…
На председателя колхоза жалко было смотреть. По его испуганному лицу скользили ярко-багровые пятна, на лбу то и дело появлялись влажные испарины. Он уже не пытался оправдываться, а лишь отворачивал угрюмый взгляд от зала, который погрузился в гробовую тишину, едва Евгений Васильевич закончил свою обличительную речь. Для колхозников все происходящее стало настоящим шоком. Они все еще не верили, что всемогущий «хозяин» теряет над ними власть. Что он теперь стоит перед своими подчиненными, жалкий и униженный, с дрожащими руками, просящий пощады, как загнанный в клетку зверь. Еще сегодня утром Шайко раздавал крепкие тумаки механизатору Василию, обнаружив в его работе какие-то мелкие погрешности. И вот, они по иронии судьбы оказались напротив друг друга: председатель на сцене, а Василий в первом ряду, смущенный и испуганный, казалось, не меньше, чем его поверженный обидчик.
Когда Стрельцов, в соответствии с протоколом, поставил на голосование вопрос об освобождении Ивана Шайко от должности, зал робко вздрогнул. Впечатление было такое, что собравшихся едва разбудили от кошмарного сна, и они толком не знали, что им делать. Кто-то с места робко проронил два слова: «Может, простим?» В это время одна за другой, стали несмело подниматься вверх мозолистые крестьянские руки. Решение было принято. Но Стрельцову показалось, что поставь он вопрос о переназначении Шайко, результат был бы примерно таким же.
— Кто сказал «может, простим»? – улыбнувшись, спросил Стрельцов у зала, когда голосование уже закончилось.
Минуты три никто не признавался. Две сотни членов кооператива лишь тихо переглядывались. В конце концов, видя, что глава района твердо намерен добиться своего, встала молодая доярка:
— Ну, я сказала, а что?
— Я просто хотел узнать, почему вы так думаете?
В ответ женщина стала пожимать плечами.
— Вы считаете, что Иван Петрович не заслуживает наказания, и что он может продолжать руководить вашим коллективом такими зверскими методами? – пояснил свой вопрос Стрельцов.
— Нет… Но… Мне кажется, что он исправится и не будет больше так делать.
— На чем основаны ваши предположения?
— Не знаю, но я так думаю. Ведь благодаря Ивану Петровичу мы стали работать лучше. А новый председатель, который придет, неизвестно какой. Может, он будет еще хуже…
— Присаживайтесь, пожалуйста. У кого какие мнения?.. Может быть, нам еще раз поставить вопрос на голосование? – всерьез спросил руководитель района.
Мнений других не прозвучало. Переголосовывать члены СПК также посчитали излишним. Единственное, что их сейчас волновало больше всего, кто возглавит хозяйство. На этот вопрос председатель райисполкома ответил коротко, но определенно:
— Вот вы сами и должны сделать выбор. Наверняка среди вас найдутся достойные люди. Если не хватит знаний, мы поможем, на курсы отправим. – Увидев смятение на лицах присутствующих, Стрельцов добавил. — Я знаю, вы привыкли к тому, что руководителя хозяйства привозит райисполком, а вы лишь его утверждаете на общем собрании. Но такого больше не будет. Это изжившая себя практика. Она показала свою неэффективность, в том числе, как видите, и у вас в кооперативе. Будет больше толку, если вы сами выдвинете кандидатуру, из своего же коллектива. Он знает вас, знает хозяйство, ему легче будет с вами работать. Это не значит, что руководство района полностью отстранится и снимет с себя ответственность за СПК «Миховичи». Мы будем вам помогать. Но и вы должны, наконец, почувствовать себя хозяевами на своей земле. У вас должно быть чувство локтя, чувство ответственности за общее дело. Вы же не крепостные, в конце концов, а свободные люди… Я что-то говорю не так?
— Так, так… — робко послышалось из зала.
Идея решать кадровые вопросы не сверху, а снизу, давно витавшая в голове у Стрельцова, естественно, не вызвала одобрения в облисполкоме. Там ее с ходу не отвергли, но дали понять: это мы уже проходили во времена перестройки, и ничем хорошим это не закончилось. «А за результаты твоего эксперимента, если что, будешь отвечать лично перед президентом страны» — сказал Стрельцову губернатор. Евгений всегда удивлялся неповоротливости чиновников, их вечной боязни нововведений. Жить по принципу «кабы чего не вышло» означало для них спокойствие и уверенность в своем будущем. Часто бывая на селе, беседуя с крестьянами, он все больше осознавал, что по такому же принципу живет почти все сельское население.
Для наших людей пресловутая синица в руках, пусть даже хромая, без перьев и с перебитым крылом, гораздо ближе по духу, чем аист, объявленный одним из символов Белой Руси. Высоко оценивая крестьянский труд, зная о нем далеко не понаслышке, Стрельцов всегда удивлялся тому, что сами крестьяне его совсем не ценят, действуя, как правило, по старинке. Бывало, зайдет председатель райисполкома в дом, где живет обычная крестьянская семья. Хозяйка только что вернулась с утренней дойки в колхозе, где все механизировано – только на кнопки нажимай. Но вставать-то все равно приходится в четыре утра. До рассвета встают, за полночь ложатся. Если сосчитать затраты и труд, наверняка не окупится подсобное хозяйство. Да и здоровье ведь тоже не железное. Но кто ж считает? Предки так жили, и они так живут. Традиция — дело святое.
Иное дело – сыновья и дочери. Они теперь норовят из деревни поскорее вырваться… На десять квадратов «общаги», зато в столице. А здесь остаются либо завзятые энтузиасты, либо зараженные равнодушием. Вот и выстраиваются на другой день после мизерной получки очереди в сельский магазин. Возьмут мужики свою дозу, оттянутся, потом еще на недельку опохмелка. Так почти вся жизнь у многих проходит. И ничего, что летом пыль, а весной грязь непролазная, покосившиеся заборы на подворьях да горы мусора. Зато синица в руках, а за журавлем взлетать неохота – разве что сам на грешную землю спустится…
Осенняя жизнь сельских полешуков только с виду тихая и унылая, а зачастую вспыхивает бурным половодьем чувств. Да так, что горожанину и не снилось. В городе ведь большинство людей коротают вечера в своих квартирах-клетках, порой даже соседей не знают. А тут, в деревне, все на виду. Ни от кого не спрячешься. Да и люди более открытые, простодушные, довольные жизнью, не подверженные коммерческой суете.
Но агрессия порой зашкаливает. Особенно, когда дело доходит до разборки в семьях или между соседями. Едва ли за топор готовы взяться, чтоб доказать свою «правоту».
Стрельцов любил общаться с молодыми людьми, видел в них не только будущее нации, но и ее настоящее. Он часто интересовался их точкой зрения по многим вопросам, выслушивал различные мнения, порой нелицеприятные о работе власти. И всегда критиковал сотрудников отдела по работе с молодежью, если парни и девушки жаловались на отсутствие интересного досуга. Пару лет назад он лично распорядился в каждом селе оборудовать летние танцевальные площадки, отремонтировать клубы. Логика была простая: когда молодежь увидит, что власть хоть что-то делает для нее, она тоже начнет откликаться на просьбы со стороны власти.
Так в деревнях по инициативе Евгения Васильевича стали появляться молодежные комитеты. Они занимались обеспечением правопорядка во время массовых мероприятий, организовывали акции по благоустройству. И были связующим звеном между властью и населением. По вечерам назначенный молкомом дежурный обходил все улицы: если где-то не горел свет, на следующий день вопрос ставился перед сельсоветом и решался.
Летом, будучи на каникулах, Даша буквально пропадала в этих комитетах, помогая отцу. Разбудить молодежь, вытащить ее из омута равнодушия оказалось делом непростым. Но Стрельцов понимал: сделать это даже важней, чем добиться увеличения производства мяса и молока.
Коллеги по чиновничьему цеху его опять-таки не понимали, называли чудаком, ищущим приключений на свою голову. И склоняли на всех идеологических совещаниях: мол, у тебя процент проголосовавших «ЗА» третий срок президента Лагапова был низким, куда смотрят твои идеологи? А то, что в районе самый низкий процент преступности среди молодежи, что район традиционно является лидером республиканского соревнования по благоустройству и социальному обслуживанию, неважно. Главный показатель –лояльность верховному. Ну, и надои, разумеется…
В конце концов, Стрельцову надоело выслушивать бессмысленные понукания непробиваемых бюрократов. И он попросился на прием к первому лицу государства. Лагапов принял Стрельцова в своей резиденции. Выглядел он не лучшим образом. Бледное лицо, с явно уставшими пожелтевшими глазами, уже не излучало бурлящую энергетик, как в первые годы. И вообще, сросшийся со своим креслом, он уже мало напоминал того залихвацого парня, абсолютно уверенного в себе, который стал первым президентом одиннадцать страны лет назад.
Разговор начался сухо и прохладно. Стрельцов отлично знал, что не он первый, кто пришел к президенту с жалобой на формализм и коррупцию на местах. Буквально на днях Лагапову докладывал министр внутренних дел о положении в этой сфере. Факты были вопиющими, но в печать, естественно, не попали. Только каждый десятый из крупных чиновников, руководителей предприятий не злоупотреблял властью. Остальные были замешаны на взятках, откатах и прочих махинациях. В том числе и те, кто занимал руководящие посты в Администрации президента и ее структурах. При помощи коррупции многие из них зарабатывали миллионы в американской валюте. На предложение МВД хоть немного пошерстить зарвавшихся чиновников президент лишь сухо вопрошал: «А кто работать будет?»
Евгений Васильевич хотел о многом сказать Лагапову. Из его памяти еще не стерлись события одиннадцатилетней давности, когда он работал в штабе кандидата в президенты. Больно было осознавать: многое из того, что ставилось тогда на повестку дня, превращается в фарс. А за красивыми пассажами вроде заботы о человеке скрывается элементарная непорядочность многих так называемых вертикальщиков, которые ставили перед собой лишь две задачи: пополнить счет в банке и угодить начальству. Сидя перед президентом, Евгений видел, что Лагапов его не слушает. Он погружен в свои мысли и только делает вид, что старается вникнуть в суть излагаемой проблемы.
— Григорий Алексеевич, вы поймите: я пришел не потому, что боюсь потерять свою должность. Но я давно знаю вас. И вижу реальное положение дел в стране. Всей государственной машине нужно обновление. Экономику надо раскрепостить. Тогда у чиновников не будет столько искушений для злоупотреблений – это очевидно. Я вам прямо говорил и готов повторить: взяв на себя очень большие полномочия, вы по цепочке передали их всей вертикали. Теперь каждый чувствует себя хозяином, но не в хорошем смысле, а эдаким князьком, от которого зависят судьбы многих людей. В результате даже самый мелкий клерк ведет себя вызывающе: захочу дам справку, захочу, не дам. Это тормозит развитие страны. Как тормозит его удушение институтов гражданского общества. А неимоверные субсидии промышленности и сельскому хозяйству… Мало того, что они порождают иждивенческие настроения, так еще и удобряют и без того плодородную почву для коррупции. В руках чиновников сосредоточены очень большие деньги и власть. Поймите же это, наконец. Такая суперцентрализация пагубно сказывается на всем государственном организме. Это по сути та же советская система, которая доказала свою неэффективность…
Все же Лагапов выслушал Стрельцова, хотя делал это весьма неохотно, насупившись и все время посматривая на часы. Он был совсем немногословен, что также не походило на президента. Но пообещал подумать над высказанными предложениями и обсудить их на одном из заседаний правительства, с приглашением самого Стрельцова.
— Может, вам другую должность подыскать?- неожиданно спросил Лагапов, прощаясь.
— Это недоверие или предложение? – не побоялся уточнить Стрельцов.
— Вы уже, по-моему, десять лет на одном месте. Это противоречит нашей практике ротации кадров. Вам надо подниматься выше.
— Я не стремлюсь, мне мой район нравится. И работа с людьми тоже нравится.
— Но это мы посмотрим, — загадочно улыбнулся Лагапов, в первый и последний раз за все время разговора.
About the Author
