Евгений Васильевич Стрельцов сидел за большим письменным столом из массивного дерева. За десять лет работы в должности председателя райисполкома он ничего не изменил в своем кабинете: те же стены, обшитые толстой угрюмой кожей, старая, еще советская стенка из ДСП, маятниковые часы в углу. Да и бывал он здесь лишь тогда, когда не мог находиться вне этих стен по долгу службы. Он любил простор, общение с людьми. Кабинетный стиль был явно не для него. На полях, на производстве, просто на улицах он заряжался народной энергией. Любил заходить во дворы, подолгу беседовал с жителями. И из этих разговоров узнавал много, о чем не говорили на заседаниях и не писали в «районке».
Стрельцов не любил, когда ему говорили «у нас все хорошо». Потому как доподлинно знал, что это неправда. А лжи, даже малейшего лукавства, он не выносил по своей натуре. Будучи мягким и недеспотичным, мог в весьма жестких тонах, не стесняясь, отчитать подчиненного, даже своего первого зама, если тот нагло врал. Быть честным и откровенным его приучили еще в детстве. Не наказаниями, но убеждениями. Потом, войдя во взрослую жизнь, он, конечно, понял, что в ней нет и не может быть абсолютной правды. Но и дочь свою, Дашу, всегда наставлял: «Если ты обманешь один раз, даже я, родной отец, не смогу тебе больше верить. Как же тебе будут верить другие?».
У них были прекрасные отношения. Всеми своими радостями и проблемами Даша делилась с отцом, даже больше, чем с матерью. Хотя он домой приходил нередко после девяти вечера. Но время на то, что поговорить с дочкой, выслушать ее и уложить спать, всегда находил…
Сегодня у него был «чистый четверг». Так называли этот день сами жители района, который волею президента возглавлял Евгений Васильевич, уже целое десятилетие. По четвергам председатель обычно проводил прием граждан. И даже несмотря на то, что глава районной «вертикали» довольно часто встречался с земляками в деревнях и на предприятиях, немало людей записывались на личные приемы. К нему шли, как на исповедь, верили и доверяли. И почти никто не выходил из стрельцовского кабинета обманутым либо неудовлетворенным. Это был единственный район в стране, из которого за десять лет не поступило не одного обращения в Администрацию президента: все решалось здесь, местной властью, пусть не в один момент, постепенно, Потому люди и стояли горой за своего главу. Однако с вышестоящим руководством у Стрельцова складывались непростые отношения. Он слыл одним из немногих «вертикальщиков», кто не только имел собственное мнение по ряду вопросов, отличное от официальной линии, но и не боялся его отстаивать публично, на совещаниях, в присутствии столичных тузов. Многим это не нравилось, было, как кость поперек горла. Но просто выбросить его с должности наверху побаивались, хотя популярности Стрельцова в народе боялись не меньше. Потому не раз предлагали ему более высокие должности в области и республике. А он упорно не соглашался. Говорил, что прикипел к своему району, здесь родился и вырос, проработал много лет, и никуда отсюда не уйдет. Пока силой не выгонят…
В окнах кабинета вырисовывались кирпичные прямоугольники многоэтажек. Их еще прикрывала изрядно пожелтевшая листва. Но все чаще осенние листья отрывались от ветвей и улетали в разном направлении, словно выскакивали на свободу. «Сегодня их уже заметно меньше, чем вчера. Так и наши дети: сперва рождаются, вырастают, а потом улетают в самостоятельную жизнь» — вдруг подумал Евгений Васильевич. На столе у него всегда стояло семейное фото, где он с женой и единственной дочерью на отдыхе в Крыму. В девяноста четвертом Даше было восемь лет. А он тогда участвовал в предвыборной кампании Лагапова.
Невозможно забыть то судьбоносное, вихреватое время. Полупустые полки магазинов, еженедельно растущие цены и многотысячные митинги здоровых, честных людей, которые прежняя власть не смогла обеспечить работой. На этом фоне любой, кто решительно пообещает улучшения, неважно, каким способом, уже будет выглядеть героем. А народ наш любит героев. Ему обязательно нужно, чтобы кто-то вел его по жизни. Инициативных, предприимчивых людей на самом деле немного. Тем более, после семи десятилетий казарменного социализма. А тут, независимость и свобода в миг обрушились на головы белорусов. Что с ними делать, толком никто не знал. Нужно было время, чтобы народ привык, а, главное, научился быть свободным. Но кто будет ждать, когда в холодильнике пусто, а дети просят что-нибудь вкусненького? Не война же, в конце концов.
Многие тогда поверили Лагапову. И он, Стрельцов, тоже поверил. Более того, стал участником избирательного штаба будущего первого президента. Не за должность шел, а за правду. Надеялся, что с избранием истинно народного главы государства ситуация в стране заметно улучшится. И люди это почувствуют. Им станет легче жить. За эти двенадцать лет, действительно, удалось отодвинуть промышленность и сельское хозяйство от пропасти. Многие предприятия заработали, люди стали получать неплохую зарплату, а в магазинах теперь полно товаров. Но какой ценой? Ценой неимоверной мобилизации и суперцентрализации. Почти все доходы уходили из регионов в Менск и далее распределялись чиновниками. Местные бюджеты почти не имели средств на благоустройство и развитие. Их приходилось с трудом выбивать в различных ведомствах. Созданная система только удобряла и без того благодатную почву для коррупции, с которой так рьяно обещал бороться Лагапов, будучи кандидатом в президенты.
Но самое печальное, что подавляющее большинство людей грамотных, инициативных, болеющих за страну, были напрочь отодвинуты от власти. Власть все больше концентрировалась в руках одного человека и его ближайшего окружения. Все, кто говорил об этом открыто, тут же попадал в немилость и легко мог угодить за решетку. Стрельцова терпели лишь по одной причине: Лагапову нравилось иметь в качестве своих наместников людей честных, пользующихся уважением масс. Ибо в рамках существующей системы поддержка народом местного руководителя автоматически означала поддержку президента и проводимого им курса. Однако у Евгения Стрельцова сложились натянутые отношения не только с вышестоящим руководством, но и со многими коллегами – руководителями других районов. Кто-то завидовал ему (вверенный Стрельцову район всегда был на хорошем счету, даже внешне здесь чувствовалась хозяйская рука). А некоторые откровенно считали его «белой вороной» — мол, взяток не берет, на подаренном президентом «Мерсе» не ездит, начальство критикует публично. Хотя Стрельцов никогда не был критиканом. Старался говорить вдумчиво и по существу. Но, не пряча правду за стеной полуправды. И не занимая глупую позицию страуса.
…Прием шел уже третий час. В дверях показалась женщина средних лет, одетая явно по-крестьянски. Цветастый платок на голове венчал широкий морщинистый лоб. Глаза ее, наполненные обидой, смотрели робко и напряженно. В них едва мелькали искорки надежды. Евгений Васильевич встретил очередную посетительницу, как всегда приветливо, традиционной размашистой улыбкой, которая почти всегда снимала напряжение и робость у любого, кто переступал порог его кабинета. Спустя минуту у «гостьи» изменилось настроение, тепло и мягкость в глазах постепенно вытесняли тяжелый страх.
Мария Ивановна (так звали эту женщину) пришла, чтобы пожаловаться на председателя колхоза. Слишком неуемным стал, распоясался не на шутку, дубасил подчиненных направо и налево – в прямом смысле. В его служебном джипе всегда имелась резиновая палка, подаренная как-то одним бывшим милиционером. Бывало, приедет на машинный двор, либо на ферму, увидит, что его распоряжение не до конца выполнено, или что-то сделано не так, и пошла в ход дубина. Мало кому удавалось увернуться от «воспитательного» процесса. Но колхозники, вдруг оказавшиеся в роли крепостных, жаловаться не привыкли. Тем более, колхоз слыл процветающим, зарплату платили неплохую и вовремя, о чем во многих других хозяйствах только мечтали. Кто-то при виде председательской машины старался тут же «схавацца у бульбу». Другие уже привыкли и стойко переносили на своей спине буйный норов своего начальника.
Мария Ивановна тоже терпела. Но когда досталось ее старшему сыну, который устроился на время механизатором, терпение лопнуло. Спиртного он в рот не брал, даже в выходные дни. И к работе всегда относился не спустя рукава. Но на его беду что-то застучало в комбайне во время уборки. Как потом выяснилось, по вине производителя – обычный заводской брак. Но председатель тут же обрушился на молодого парня. За то, что тот «запорол новый комбайн», наградил его сперва энной порцией отборных «матюков», а затем «подкрепил» нецензурное нравоучение увесистыми резиновыми ударами. У парня, в результате опухла рука. Но даже медикам он не сказал, от чего. Пришлось сочинить, что неудачно упал с комбайна. Фельдшер в медпункте лишь покачала головой и мимикой дала понять, что все понимает. Матери он тоже не сразу признался.
И вот, она, наконец, решилась на отчаянный шаг. Написав заявление на увольнение, поехала в райисполком, чтобы попасть на прием к Стрельцову. До него и раньше доходили слухи, что глава СПК «Миховичи» Иван Шайко занимается рукоприкладством. Глава района ему открыто сказал с глазу на глаз: «если факты подтвердятся, не только попрощаешься с должностью, но и в тюрьму сядешь, я всю свою власть употреблю». Но факты упорно не подтверждались. В колхозе все о них знали, но молчали, будто вовсе и не было ничего. Евгений уже подумал, что кто-то, незаслуженно обиженный или заслуженно наказанный за нарушение дисциплины, умышленно распускает слухи, чтобы очернить лучшего в районе председателя сельхозкооператива. Хотя и понимал, что все тайное (если имеет место быть) рано или поздно вылезет наружу.
— Почему же вы так долго молчали, Мария Ивановна? Неужели не понимали, что потворствуете самоуправству, подставляя, тем самым, под удар не только себя и своего сына, но и десятки других людей, ваших коллег и односельчан?
— Понимала, Евгений Васильевич. Хорошо понимала. Но боялась.
— А теперь, значит, не боитесь?
— И теперь боюсь. Если бы не вы, мне не к кому было больше обратиться. Я написала заявление. Но знаю, что оставаться в Миховичах нам теперь все равно нельзя. Мы с сыном уедем к моим родителям, в другой район.
— Я думаю, уезжать вам никуда не придется. И увольняться тоже. А вот Шайко на своей должности работать не будет, это я вам гарантирую. Через час мы с вами поедем в колхоз, проведем собрание, вы расскажите о всех известных вам случаях рукоприкладства со стороны председателя. И я уверен, что после этого собрание проголосует за то, чтобы он ушел. А за свои дела он должен ответить перед законом.
— Но… я … не смогу… этого сделать, — пролепетала женщина сквозь слезы.
— Вы сможете. Я вас поддержу.
— Все равно не смогу, — Мария Ивановна испуганно покачала головой, как будто ей предложили совершить убийство.
Стрельцов долго всматривался в лицо этой женщины. Казалось, что на нем была написана вся история и психология белорусского народа. Глубокие сжатые морщины изображали ухабы и тернии, через которые довелось пройти землякам, высокий широкий лоб – душевность и открытость белорусов. Глаза, чистые, ясные, но полные грусти, страха и неуверенности, символизировали именно эти качества.
Казалось, страх въелся в сознание людей настолько глубоко, что его не вытравить никакими реформами. Он скрывает под собой целый пласт, им же порождаемый. Безумство, жестокость, равнодушие, интриги и страдания. Равнодушие, пожалуй, самое страшное дитя страха. Пусть кому-то удобно выдавать его за «памяркоунасць» и «толерантность». Но именно оно губит все самые лучшие качества белорусов. Как может человек защищать соседа, если он не способен защитить себя? Если людей бьют и унижают, а они молчат, это уже не толерантность и не «памяркоунасць», а нечто другое. Скорее, мазохизм. Выходит, им нравится жить в рабстве и унижении?
Последнее в списке жалобщиков этого четверга была Галина Петровна, которую Стрельцов знал уже много лет – она когда-то жила с ним по соседству. А привела ее в кабинет предрайисполкома явно нездоровая обстановка в жилищном кооперативе.
— Председатель ЖСК не просто злоупотребляет служебным положением. Он ни с кем не хочет считаться, а все вопросы решает самоуправством, — поведала Галина Петровна.- Пользуясь тем, что три четверти из всего состава кооператива на собрание не ходят и в деятельность председателя не вникают. А ведь по уставу именно собрание обладает в ЖСК «верховной» властью. А председатель может действовать только в рамках решений собрания, при этом не нарушая устав. У нас же все не так. Руководитель кооператива себе и бухгалтеру назначил зарплату, почти, как у директора завода. Квартплату они тоже начисляют вдвоем, и люди смиренно платят, сами не зная за что. Куда эти деньги уходят, никто не отчитывается. А добиться отчета по документам невозможно. Ревкомиссия давно не работает. А ругаться с ними себе дороже: к неугодным они даже сантехника не пускают, если что-то потекло, и справку могут не дать. Ну почему люди это все терпят, ума не приложу. Никому ничего не нужно. А в отделе ЖКХ нам говорят: вы кооператив – вот, сами и решайте свои проблемы…
Стрельцов знал об этой ситуации. Ведь она была не в одном только ЖСК-5. Почти во всех. И снова причиной тому – равнодушие людское. Ему не раз приходилось бывать в Европе. Он специально изучал этот вопрос: там 90 процентов жилья управляется товариществами собственников (аналогами наших ЖСК) – и почти все они отлично работают. Люди – сами хозяева, они чувствуют ответственность. Они неравнодушны к тому, что происходит за пределами собственной квартиры. И если не горит лампочка в подъезде, сломаны качели во дворе, если не работает домофон, или плохо положены дорожки возле дома, они не сидят, а идут к руководству, требуют и решают. Они хотят знать, куда и зачем тратятся их деньги. Так же и в государстве. Власть не может быть бесконтрольной. Она должна быть подотчетна гражданам. По этому принципу живет Европа в последние пятьдесят лет. Мы же и здесь отстаем. Рассуждая о высоких материях, ждем, когда кто-то за нас засыплет яму во дворе, обустроит газон, и равнодушно соглашаемся, с творимым безобразием – по принципу «лишь бы меня не трогали». Так, видимо, выгодно и удобно, иметь «хату с краю», прятаться за чьи-то широкие спины, даже, если из-за них торчат уши преступников и негодяев. Так думал Евгений Стрельцов, подводящий для себя итоги очередного «чистого четверга»…
About the Author
