«Кто контролирует прошлое, контролирует будущее; кто контролирует настоящее, контролирует прошлое». Пророческие слова Оруэлла из «1984» перестали быть антиутопией. Они стали описанием реальности XXI века, где войны все чаще ведутся не за территории, а за интерпретацию истории. Сегодня поговорим о том, как и почему это происходит.
Когда прошлое становится политическим?
Представьте себе: вы просыпаетесь в стране, где вчера было другим. Сегодняшние герои завтра станут предателями, трагедия превратится в триумф, позор – в гордость. Добро пожаловать в мир политики памяти – искусство превращать прошлое в инструмент власти над настоящим.
Память всегда была политичной. Это понимали еще древние властители, воздвигавшие триумфальные арки и разрушавшие памятники поверженным врагам. Но политика памяти как систематическая практика – явление XX века, когда государства научились тотально управлять коллективным сознанием.
Профессиональные историки претендуют на объективное знание, но, увы, также вовлечены в политику памяти. Выбор темы исследования, интерпретация источников, язык изложения – все это имеет политическое измерение.
Медиа формируют повестку дня. Они выбирают, какие события прошлого обсуждать.
Исторический фильм может изменить массовые представления сильнее, чем десяток монографий. Семьи и локальные сообщества хранят свои версии истории, часто не совпадающие с официальными. Это низовой уровень поля памяти, наиболее устойчивый к внешнему давлению.
Право на нарратив
Все эти акторы борются за т.наз. «право на нарратив» – возможность определять доминирующую версию прошлого. Победитель получает символическую власть. Его интерпретация становится «общепринятой истиной», входит в учебники, отражается в памятниках, определяет национальную идентичность.
Проигравшие не исчезают. Их версии уходят в подполье. Они циркулируют в семейных кругах, социальных сообществах, альтернативных медиа. И ждут момента, когда баланс сил изменится, чтобы вновь заявить о себе. Таким образом, возниккают как бы два исторических нарратива («сверху» и «снизу») в существующей «вертикали памяти». В результате возникает принципиальное разделение между двумя типами исторических рассказов.
В качестве примера можно привести партизанское движение. На протяжении многих лет на государственном уровне принято считать, что среди партизан были одни лишь герои, которые успешно боролись против общего врага. На самом деле среди партизан было немало тех, кто пытался в тяжелейшие годы войны, прежде всего, спасти себя и свои семьи. Неважно, каким способом. А многие из них прятались в лесах вовсе не для того (или не только для того), чтобы уничтожать оккупантов или взрывать немецкие эшелоны с оружием.
Официальный нарратив и народная память
Нарративы сверху создаются властными институтами и экспертными сообществами, близкими к власти. Это версии прошлого, которые легитимируют существующий политический порядок, обосновывают претензии на власть («мы наследники великой традиции»), мобилизуют население вокруг национальных целей, формируют желаемую идентичность граждан.
Официальные нарративы транслируются через все доступные каналы: государственное телевидение, школьные учебники, музеи, памятники, официальные церемонии. Они обладают институциональной силой, то бишь поддержкой закона, бюджета, административного ресурса. Но у них есть одна слабость – оторванность от живого опыта. Когда официальная версия слишком расходится с тем, что люди помнят сами или слышали от родителей, возникает недоверие. Так было после второй мировой войны. Так происходит и сейчас, когда власть пытается лепить извечного врага из т.наз. “коллективного запада”.
Нарративы снизу чаще всего рождаются в семьях, дружеских компаниях, локальных сообществах. Это истории о том, как обычные люди переживали исторические события – зачастую совсем не так, как описывают учебники.
Американский социолог Джеймс Скотт показал: подчиненные группы всегда создают «скрытые транскрипты» – альтернативные версии реальности, не совпадающие с официальным дискурсом. Публично люди могут повторять официальные формулы (это «публичный транскрипт»), но в приватном пространстве руководствуются иными представлениями. Да, те самые разговоры на кухнях, про которые вам наверняка расскажут представители старших поколений, переживших советское время – от репрссеий и оттепели до застоя и перестройки.
Бабушка, рассказывающая внуку о войне, передает не хронику из учебника, а личный опыт. Ее версия может противоречить официальной, но для семьи она – истина. Эти низовые нарративы обладают аутентичностью переживания, эмоциональной силой, но лишены институциональной поддержки. Однако официальная версия нередко резонирует с народной памятью. Так было в СССР с памятью о Великой Отечественной войне. Государственный нарратив о героизме, в основном, совпадал с семейными историями. Хотя бывали и разночтения – по поводу тех же партизан, например. При этом официальная версия радикально расходится с живым опытом. Так происходило в СССР с памятью о репрессиях: государство молчало, а семьи помнили
Это создавало когнитивный диссонанс: кому верить? Учебнику или бабушке?
То бишь власть пытается силой навязать свою версию, криминализируя альтернативные. Но подавленная память не исчезает. Она уходит глубже, накапливая социальную энергию для будущего взрыва. Детонатором для него может послужить все что угодно. Это могут быть как экономические мотивы, так и исторические. Вспомним Беларусь-2020: в какие цвета окрасились многие наши улицы и площади, после того, как именно эти цвета и символы власть долгое время называла антибеларускими и профашистскими. Очевидно, общество или его значительная часть с этим была категорически не согласна. И как только представилась возможность выразить свое несогласие, оно выплеснулось наружу.
Как государство управляет коллективной памятью?
У него для этого есть целый набор инструментов. Законы о национальной памяти превращают определенные интерпретации истории в юридическую норму.
Во Франции, например, запрещено отрицание Холокоста. За такое светит до пяти лет тюрьмы. В России криминализована «реабилитация нацизма» и «оскорбление памяти защитников Отечества». В Польше нельзя обвинять поляков в соучастии в Холокосте. В Украине и в ряде стран Балтиии запрещены советские символы. Законы превращают исторические споры в судебные процессы. Историческая истина становится предметом уголовного преследования. Критики говорят: это ограничивает свободу исследований. Сторонники отвечают: некоторые вещи слишком важны, чтобы оставлять их на откуп историческим спорам. Мол, нельзя приравнивать дискуссии на тему происхождения Вселеной или теории Дарвина к диспутам касательно истории и основ государства.
Интересно, а что думаете вы по этому поводу?
Школьный учебник – также мощнейший инструмент формирования коллективной памяти. Дети, выросшие на определенной версии истории, будут считать ее единственно возможной. Памятники, музеи, мемориалы – материализация памяти в пространстве. Монумент на площади говорит: это важно, это нужно помнить. Государство решает, кому ставить памятники. После 1991 года в России снесли Дзержинского, поставили Колчака. После 2014-го в Украине воздвигли памятники УПА, зато демонтировали Ленина, а после 2022 года стали убирать памятники Ахматовой (украинке по происхождению) и Булгакову, который жил в Киеве и не отличался, мягко говоря, любовью к советской власти
Праздники — ритуальное воспроизводство памяти. День Победы в России, День независимости в Украине, День памяти Холокоста в Израиле – эти даты структурируют коллективное время, напоминая, что важно для нации.
СМИ создают «повестку дня» — определяют, какие события прошлого обсуждать. Документальный фильм, художественный сериал, ток-шоу формируют массовые представления об истории. В авторитарных режимах государство контролирует основные медиа. В демократических странах влияет на них через финансирование, лицензирование, косвенное давление. Но медиа в любом случае – ключевой канал трансляции исторических нарративов. В России периодически меняется режим доступа к документам о репрессиях. В Украине открыли архивы КГБ. В США долго засекречивали материалы о войне во Вьетнаме. Контроль над источниками означает контроль над возможными интерпретациями.
Интернет радикально изменил правила игры в политике памяти. Теперь любой может стать создателем исторического нарратива. Блогер с миллионом подписчиков влиятельнее академического историка. Youtuber, выпускающий видео о войне, формирует представления молодежи эффективнее школьного учебника. Алгоритмы социальных сетей и поисковиков определяют, что мы видим. Google решает, какие источники показать первыми. Facebook*** выбирает, какие посты попадут в ленту. YouTube рекомендует видео, поддерживающие уже имеющиеся взгляды. Это подрывает монополию государства на историю. Альтернативные версии циркулируют свободно, находят аудиторию, создают контр-нарративы. Цифровая память плюралистична.
История без границ
Таким образом, сегодня на наших глазах формируется новая реальность по отношению к прошлому. Алгоритмы становятся новыми агентами памяти, невидимыми цензорами, определяющими, что мы помним, а что забываем. Политика памяти давно перешагнула национальные границы. Идут войны нарративов между государствами.
Россия и Украина борются за советское наследие. И не только за советское. В ходу споры о том, кем был Владимир киевский князь, правивший более 1000 лет назад? Что есть Киевская Русь – прообраз Украины или России? Китай и Япония не могут договориться по поводу Второй мировой войны. Кто на кого напал и кто в итоге вышел победителем. Турция отрицает геноцид армян. Польша спорит с Германией и Россией об ответственности за войну. Эти конфликты влияют на дипломатию, торговлю и прочее. Каждая сторона пытается «экспортировать» свою версию истории через культурные центры, университетские программы, исторические фильмы. Россия продвигает нарратив о «великой победе». США — о «крестовом походе за демократию». Китай – о «веке унижений» и возрождении.
Государство не может проникнуть на кухни
Впрочем, историческая память способна не только быть предохранителем для нвоых войн (как нам пытались доказать долгие годы советские и постсоветские лидеры), но и становится причиной новых войн. Что особенно четко продемонстрировала нынешняя война между нашими ближайшими соседями. Политика памяти имеет реальные социальные эффекты, часто непредвиденные и опасные. Когда государство навязывает одну версию истории, общество раскалывается на принявших и отвергнувших. Особенно если официальная версия противоречит живому опыту значительной части населения.
В России спор о Сталине делит общество пополам. В Украине декоммунизация создала раскол между востоком и западом. В Беларуси также обострояется спор между условными “русскомирцами” и сторонниками национального возрождения. Неправильная работа с травматическим прошлым может законсервировать травму, превратить ее в основу идентичности. Общество застревает в роли жертвы, неспособной простить и двигаться вперед. Так считают историки и социологи. Примеры: армяне и геноцид, евреи и Холокост, украинцы и Голодомор. Травма становится священным нарративом, сомнение в котором табуируется. Это дает психологическую опору, но блокирует диалог.
Но самое скверное в том, что политика памяти зачастую создает мифы, расходящиеся с фактами. Французский миф о «поголовном Сопротивлении». Советский миф о «великом и мудром Сталине». Российский – о существовании «святой Руси». Китайский миф о «срединном государстве»… Американский – о «светочи демократии». Список можно продолжить. Мифы мобилизуют, вдохновляют, объединяют. Но они же создают иллюзии, мешают критическому мышлению, искажают восприятие реальности.
Когда официальная версия истории радикально меняется, возникает разрыв между поколениями. Деды жили в одной версии прошлого, внуки учат другую. Они не понимают друг друга, потому что говорят о разных историях. Политика памяти не всемогуща. У власти есть огромные ресурсы, но есть и свои пределы. Семейные предания удивительно живучи. Люди могут публично повторять официальные формулировки, но дома рассказывать детям совсем другое. Иначе говоря, государство контролирует площади, но не может проникнуть на кухни.
Советская власть семьдесят лет пыталась создать «нового человека», но семейная память сохранила дореволюционные ценности, религиозные традиции, альтернативные версии истории. А рядом с официальной культурой всегда существует народная, переворачивающая официальные смыслы. Анекдоты, частушки, фольклор, стрит-арт – формы сопротивления навязанной памяти. Сегодня к ним добавился такой мощный инструмент, как социальные сети. Их государство пытается взять под контроль, но получается пока не очень.
Как мы уже отмечали, подавленная память не исчезает. Она накапливается. Чем сильнее давление, тем мощнее будущий взрыв. Перестройка в СССР показала: можно семьдесят лет замалчивать репрессии, но когда система ослабнет, миллионы вытесненных на кухни воспоминаний хлынут наружу, сметая официальную версию истории. А это прямой путь к новой трансформации, когда на смену одному политическому контексту приходит новый. Нередко – прямо ему противоположный. Что, согласитесь, тоже не есть хорошо.
About the Author
